племени римским информаторам известен не был совершенно. Единственные 
представители таких племен, с которыми они имели возможность сталкиваться, были 
дружины, «волчьи стаи» в поисках добычи и славы, которые, как то, по словам 
самого же Тацита, было принято у германцев, искали войны где только возможно, 
если дома все было тихо. Естественно, система отношений военного вождя со своим 
дружинным «телом» радикальнейшим образом отличается от обычной, «при доме и 
храме» жизни германских племен — такой, какую имел возможность наблюдать сам 
Тацит у племен приграничных.
    Дело в том, что семноны, как и вообще большая часть свебов, с римлянами 
были знакомы отнюдь не самым близким образом, поэтому сведениям о поголовной 
«хвостатости» свебов навряд ли стоит доверять в полной мере (в отличие от 
сведений о том, что в знакомых Тациту племенах некоторые германцы, в основном 
молодежь, также следуют этой моде). Те «хвостатые» свебы, с которыми имели 
возможность общаться римляне, были именно членами воинских дружин — то есть и 
молодежь, и седые бойцы были здесь в равно «волчьем» статусе2.
       1	Впрочем, эта информация вызывает сомнения и у самого Тацита, кото
рый на ней и заканчивает свое путешествие к пределу земного круга
       2	Ср. «чубатых» фракийцев греческой традиции, а также «чупрыны» запо
рожских казаков.
    
Архаика и современность

409

    Вернемся, однако, к смысловым аспектам различий между «волками» и 
«собаками». Семнонскии ритуал, о котором рассказывает Тацит, вероятнее всего, 
имеет самое непосредственное отношение к сезонным «переходам границы», когда 
волки становились собаками или, наоборот, собаки — волками. Отсюда и важность 
демонстрации оков —либо в предвкушении освобождения от них, либо в знак того, 
что с этого момента волк на полгода укрощен и не представляет опасности для 
окружающих. С этим же связана, как мне кажется, и другая особенность ритуала, 
мимо которой проходят все цитирующие Тацита исследователи, — о том, что из рощи 
принято выходить, карабкаясь и перекатываясь по земле1, то есть — либо «как 
новорожденные», либо «как щенки». И в том и в другом случае магический смысл 
ритуала достаточно внятен. Роща и совершаемый в ней ритуал выполняют роль 
своего рода магического турникета, пройдя через который его участники «умирают» 
в одном качестве и «рождаются» в другом (отсюда и необходимость человеческой 
жертвы). Жесткая территориально-магическая привязанность поведенческих практик 
в ранних человеческих сообществах диктовала необходимость подобных освященных 
ритуалом «рождений/смертей», поскольку при переходе из одной 
территориально-магической зоны в другую, диктующую совершенно иные модели 
поведения2, нужно было практически полностью «забыть» об одном привычном 
ролевом комплексе и буквально тут же «вспомнить» о другом, то есть именно 
«умереть» и «воскреснуть».
3.2. ПЕРЕБРАНКА МЕЖДУ СИНФЬОТЛИ
И ГУДМУНДОМ КАК РИТУАЛЬНАЯ
ПРАКТИКА
    Магнетически понимаемая противоположность между волками и собаками 
составляет едва ли не основное содержание вошед-
       1	Тацит говорит о том, что всякий упавший в роще не имеет права снова
подняться на ноги, и далее, что «они» выбираются из рощи таким вот «нече
ловеческим» способом, — однако относится это ко всем участникам ритуала
или только к тем, кто «упал» (вряд ли имеет смысл особо останавливаться на
магических аспектах падения и на том, что подобные вещи во время ритуалов
не бывают случайными), он не уточняет.
       2	Скажем, при переходе из ориентированной на постоянную готовность
к агрессии и на гомогенный в половом отношении воинский коллектив,
безусловно подчиненный военному или охотничьему вождю маргинальной
мужской зоны, — в «зону совместного проживания», ориентированную на ми-
нимализацию агрессии и на семейно-родовую организацию коллектива. По
дробнее об этом см . [Михайлин 1999].
    
410 	В  Михайлин   Тропа звериных слов
ших в «Старшую Эдду» двух песен о Хельги, убийце Хундинга1. Напомню, что перед 
основным сражением между Ильвингами во главе с Хельги и Хундингами во главе с 
Гудмундом имеет место весьма показательная сцена, необычайно подробно и полно 
описанная в Первой и «заявленная» во Второй песни. Ильвинги приплывают по морю, 
то есть извне, из некоего наружного хтоничес-кого пространства, и подходят к 
берегу, занятому автохтонным войском Хундингов. Далее между Гудмундом и 
Синфьотли происходит перепалка, обычная магическая речевая дуэль, «лая» перед 
боем, задача которой — поднять свой собственный воинский магический статус и 
максимально понизить статус оппонента. Если не учитывать песье-волчьеи 
составляющей этой брани, то она воспринимается как достаточно привычный обмен 
совершенно фантастическими обвинениями, никак не привязанными к какой бы то ни 
было действительности и ориентированными лишь на словесно-магическую и 
эмоциональную сторону инвективного высказывания. Если же развести аго