ок более 
поздних «компиляторов», утративших ясное представление о реальных связях внутри 
этих ритуально-воинских групп, привести обе группы в соответствие с понятным 
человеку средневековой Европы генеалогическим принципом. Сигмунд, Хельги, 
Сигурд, Синфьотли и т.д. у Вёльсунгов/ Ильвингов в разных сюжетных версиях 
могут обретать и терять самые разные «семейные» и «сюжетные» роли; то же 
относится к Хёгни, Хёдбродду, Старкаду, Гудмунду с противоположной стороны. 
Одно остается неизменным: Хундинг не может оказаться среди Ильвингов, и 
наоборот.
    Согласно господствующей в современном мифоведении точке зрения, волк и пёс 
магически единосущны и представляют собой как бы две ипостаси единого, 
наделенного одними и теми же характеристиками мифо-магического образа. Воинские 
мужские союзы (индоевропейские, тюркские и др.) с завидным постоянством 
демонстрируют полную зависимость своих магических и поведенческих практик от 
этого двуединого образа. Однако возникает закономерный вопрос. Раннее, 
мифо-магистическое мышление необычайно восприимчиво к самым незначительным, на 
наш современный взгляд, деталям, отличающим одно событие, существо или действие 
от другого, близкого. Абстрактное мышление, позволяющее объединять сходные по 
тем или иным признакам феномены в пределах смыслового поля, покрываемого одним 
понятием, есть завоевание более поздних культурных эпох. Склонность эпоса к 
детальнейшим перечислениям и описаниям, отсутствие принципа компрессии, которое,
 с точки зрения современного студента-первокурсника, читающего гомеровскую 
«Беотию», представляется элементарным неумением вовремя остановиться, 
родственно (как негатив к позитиву) столь же наивным, на современный взгляд, 
попыткам классификации, вроде библейского «этих ешьте — этих не
    
Архаика и современность	405
ешьте». Но возможно ли, чтобы в пределах организованного подобным образом 
мышления, да еще и мышления, построенного в первую очередь на жестких 
пространственно-магических дихотомиях вроде «внутри — снаружи», «человеческое — 
нечеловеческое», «свое — чужое», «деревня — лес», «прирученное — дикое»1, 
смешивались два близкородственных вида, различающихся друг от друга именно тем, 
что один из них одомашнен и принадлежит к первой части каждой из приведенных 
дихотомий, а второй — дик и принадлежит соответственно ко второй ее части? 
Сходство и различие между волком и псом, учитывая весьма значимую роль того и 
другого в мифо-магистической картине мира у индоевропейских и у ряда других 
народов, должно было осознаваться, осмысляться и связываться с определенными 
поведенческими и магическими практиками. Для того чтобы выйти на эти практики, 
необходимо вычленить сущностные характеристики, связанные с различием между 
псом и волком. Первой и основной подобной характеристикой является, несомненно, 
связанность/несвязанность, скованность/нескованность — наличие у пса ошейника и 
цепи. Второй — ориентированность агрессии в магически понимаемом пространстве: 
у пса изнутри вовне, у волка — извне вовнутрь.
    А теперь позволю себе еще одну цитату из названной работы Е.М. 
Мелетинского:
     Отто Хёффлер, исходя из представления о первоначальном единстве сказаний о 
Хельги, высказал предположение о том, что Хельги — определенный персонаж не 
песни, а ритуала, культовое имя для высокой жертвы в роще семнонов — 
древнегерманском культовом центре, описанном Тацитом. В рощу семнонов, согласно 
ритуалу, входили в оковах; этому, как указывает Хёффлер, соответствует 
Fjoturlund (буквально — «роща оков») — название места гибели Хельги во «второй 
песне о Хельги, убийце Хундинга». Валькирия — возлюбленная Хельги, по 
толкованию Хёффлера — жрица, представительница сообщества семнонов. Убийство 
совер-' шается копьем Одина (связь с одинической мифологией) и явля-*   ется 
важнейшим актом ритуала обновления королевской власти.
[Мелетинский 1968: 254]
     То, что Хёффлер здесь склонен толковать семнонский ритуал, исходя из 
концепции Дж. Фрейзера, изложенной в «Золотой ветви», совершенно очевидно. И 
основания к тому имеются вполне
       1 «Вареное» — «сырое» у К. Леви-Строса также является одним из частных 
случаев этого более высокого со структурной точки зрения противопоставления.
    
406	В. Михайлин. Тропа звериных слов
веские1. Меня, однако, интересует в данном случае один конкретный аспект, 
настолько значимый, что он дает название священной роще — и у семнонов, и в 
сугубо скандинавской традиции песен о Хельги, — который между тем проходит мимо 
внимания большинства исследователей (коих, судя по всему, вполне удовлетворяет 
данное Тацитом объяснение этого обстоятельства благоговением семнонов перед 
своими божествами): это мотив оков, в которых положено входить в священную рощу.
 Поскольку, исходя из логики обоих упомянутых выше исследователей, речь у 
Тацита идет именно о мужских воинских ритуалах, имеющих отношение к смене 
лидера племенной дружины, логично предположить, что наличие оков на каждом 
входящем в рощу «волке» имеет выраженный магический смысл.
    О жрице, которая будто бы скрывается в священной роще и идентифицируется О. 
Хёффлером с валькирией, в первоисточнике нет ни слова, но есть чуть ниже 
несколько иная информация, о другом германском племени, входившем вместе с 
семнонами в племенную конфедерацию (или просто группу племен, родственных с