заций осваивается в первую очередь 
в пределах заданной еще в VIH веке до н э формы гомеровского эноса (с 
соблюдением — даже при ироническом переосмыслении — мельчайших формальных 
особенностей), то Греко-персидские войны вызывают к жизни жанр 
историографической прозы, находящийся с эпосом в сложных и весьма неоднозначных 
отношениях, Цезарь, не доверяя потомкам дела причисления собственной фигуры к 
лику героев, сам «задает нужный тон» (кто бы ни был реальным автором некоторых 
приписываемых ему текстов) Экзотика средневекового рыцарского романа достаточно 
далеко уходит от исходных нарративных образцов как в тематическом, так и в 
жанровом отношении В американской литературе, а затем и в кинематографе 
создаются особые, достаточно стро1ие жанры, в чьих пределах происходит освоение 
соответствующих люх вестерн, 1ангстерскии боевик Достаточно полистать любой 
учебник по истории советской литературы, чтобы убедиться в серьезности жанровых 
претензий отечественной литературной (кинематографической, живописной) традиции 
  люс революционной эпохи, военная проза и т д
    
Архаика и современность

399

смерти, в ее приятии, в поведении героя перед лицом ее завершается его 
становление. Чем беспримернее его гибель, чем ужаснее и неслыханней ее 
обстоятельства, чем более выходят они за пределы обычного, тем величественнее 
герой и тем более впечатляет воспевающая его песнь» [Гуревич 1979. 41]. 
Единственное, с чем я позволю себе не согласиться в приведенной цитате, так это 
с тем, что содержание героической песни каким-то образом связано с понятием 
«становления» героя Героическая биография состоит из эпизодов, подтверждающих 
исключительность героя, но не дает и не может давать его внутреннего развития. 
Он уже стал — заранее, по определению.
    На мой взгляд, необходимо перенести акцент и в отношении роли и места 
героической смерти в эпическом тексте. Она не есть финальный эпизод — один, 
пусть даже наиболее важный из ряда других эпизодов1. Она составляет основное 
содержание героической песни, и все прочие эпизоды являются не ее предпосылками 
(то есть связаны с ней не временными отношениями), но ее составными частями (то 
есть связаны с ней отношениями сугубо пространственными, как части одного тела 
или одной территории) — ибо герой изначально мыслится как мертвый. Только 
будучи магически мертвым, он в состоянии совершать воистину героические 
подвиги; только будучи магически мертвым, он может принять воистину героическую 
смерть как финальное воплощение героического статуса2.
    С точки зрения «нормального человеческого» пространства любой человек, 
вышедший за пределы окраинной хозяйственной зоны (охотничье-скотоводческой, 
мужской по принадлежности,
       1	А.Я Гуревич опирается в этом отношении на устойчивую европейскую
традицию См   [Боура2002  102-105]
       2	Здесь имеет смысл оговорить особую дихотомию исключительности и
нормативности в герое, в персонаже героической песни Он неизбежно нор
мативен ведь героическая песня, во-первых, сама по себе есть форма нор
мативной организации коллективной памяти, и нормативность является ее
ведущей характеристикой на каждом смысловом и формальном уровне, во-вто
рых, она ориентирована на определенного потребителя и имеет четко выражен
ное дидактическое если не содержание, то значение Потребителем в данном
случае выступает воинская дружина, по определению исключенная из обыден
ного «человеческого» пространства либо ситуацией похода (то есть физичес
кого выхода за пределы «человеческой» территории в маргинальную, «волчью»
зону), либо ситуацией праздника Она включена в пространственно-магиче
скую территорию иного по отношению к бытовому, «волчьего» поведения Но
столь же неизбежно протагонист героической песни избыточен, исключите
лен — как «норма исключительности», ее предел, своего рода «полюс марги
нальное™», то есть опять-таки желанная норма для выходящих в Дикое поле
«щенков» либо взрослых участников воинского мужского коллектива, вернув
ших себе (на время или навсегда) «волчий» статус
    
400	В Михаилин   Тропа звериных слов
зоны «дикой, но поименованной» природы) и обретающий тем самым звериный, волчий 
статус, является магически мертвым Его возвращение равносильно воскрешению из 
мертвых Всякое дальнее путешествие — это путешествие в страну смерти, в зону 
хтони-ческои магии Уходящая в набег дружина есть с этой точки зрения не что 
иное, как «мертвая охота», предмет заботы и попечительства специфических 
божеств — вроде древнегерманского Одина/Во-тана, также мертвого, по крайней 
мере, наполовину (эпизод с Мимиром, одноглазость), имеющего доступ в оба мира 
(мир живых/людей и мир мертвых/волков) и снабженного специфическими функциями и 
атрибутикой (копье как оружие «дальнего» боя в противоположность «белому», 
«ближнему» оружию, боевое бешенство как ведущая характеристика и ключ к 
провидческим способностям1, волк и ворон в качестве атрибутивных животных).
    Если ушедший в поход погибает, его хоронят именно так, как подобает 
хоронить «заранее мертвого», со всеми признаками соответствующего 
территориально-магического, героического статуса. Непременным атрибутом 
является оружие, желательными — для большинства индоевропейских и ряда других 
(тюркских и т.д ) культур — золото, как магический субстрат воинского счастья, 
удачи, «фарта», и конь (ладья), как специфический атрибут волчьей 
«подвижности»2.
    Поскольку «убито