| |
окодил») «импортные» анекдоты были
патологически «несмешными», они шли «мимо кода». Оттого настолько убогими
казались попытки отечественных официально признанных фольковых групп исполнять
частушки «собственного сочинения». Оттого публикация (не маргинальная, не
самиздатовская') сборников анекдотов и частушек началась только со сменой
доминирующей культурной парадигмы и с окончательным разрушением «советского
официоза».
Типологически схожа и ситуация с так называемой «бардовской» традицией,
носители которой старательно демонстрировали собственную «стайность» и
«маргинальность», — впрочем, последнюю гораздо больше демонстрировали, нежели
действительно имели к ней отношение. Одним из маркеров «интеллигентной
оппозиционности», помимо чтения самиздатовскои печатной продукции,
рассказывания политических анекдотов и «кухонного диссидентства», была
включенность в эстетику «городского романса», а проще говоря, романса блатного
или приблатненного. Университетский профессор, знающий наизусть (и исполняющий
на бис') двадцать шесть вариантов «Мурки»1, — скорее желанная норма, нежели
патологическое исключение из правил
«Маргинальная» (с точки зрения официоза) литературная традиция, в
особенности традиция 70—80-х годов, так же как и в начале советского периода,
крайне чутко реагировала на происходящие в речевой и общекультурной ситуации
изменения. При этом основные направления литературной «перекодировки»
официозного говорения структурно повторяют схемы, созданные общей устной
речевой маргинальной традицией; однако в случае с литературой подобные практики
с точки зрения официальных структур выглядели куда более вызывающими, ибо
покушались на нормативные жанры, жестко вписанные в доминирующую
классицист-скую культурную модель, «высокие», в отличие от негласно приемлемых
анекдота, частушки и т.д.
' Вплоть до головокружительного — по неожиданности «перекодировки» —
англоязычного перевода «How'd'ye do my Mourka, / How'd'ye do my darling, /
How'd'ye do my Mourka and good bye »
Архаика и современность 395
Сам факт «печатности» мата был уже формой прямого бунта, и отнюдь не только
эстетического. Литература не могла и не должна была говорить на маргинальном
коде, если она хотела называться литературой (то есть соответствовать принятой
иерархической, риторико-дидактической жанровой системе). В задачи цензуры
входил контроль не только за идеологическим содержанием текста, но и за
соблюдением жестко определенных «правил игры» — стилистических, сюжетных и т.д.
Любое отступление от канона означало «покушение на устои». У этой ситуации была,
однако, и обратная сторона. Достаточно большое количество литературных текстов,
воспринимавшихся читающей публикой как яркие, революционные, новаторские, были,
по сути, все теми же «одноходовками», использовавшими один-два весьма нехитрых
формальных приема. Однако введение общеупотребительных на уровне устной речи
практик «перекодирования» в область «высокой словесности» действительно
шокировало или вызывало восторг, что лишний раз свидетельствует о
единосущностности советской официозной и советской маргинальной культур.
Так, проза В. Сорокина «работает» во многом по одной и той же
(постмодернистской по форме и дидактической по содержанию) схеме. Демонстрация
того или иного варианта официозного советского дискурса резко переходит в
стилистически конгруэнтный, но абсолютно «перекодированный» вариант:
стилизованное под махровый деревенский соцреализм клишированное описание
июньского утра через простую игру слов преображается в детальное описание
эрегированного мужского члена и т.п. Впрочем, современный статус мата, те
тектонические по масштабам сдвиги, которые произошли в культуре и речи
постсоветской России всего за десять—пятнадцать лет, и связь этих изменений с
современным литературным процессом (а также с такими паралитературными сферами,
как журналистика, теле- и радиожурналистика, ораторские речевые практики и т.д.
) — тема слишком обширная и насущная для того, чтобы входить на правах
подраздела в финальную часть этой и без того уже изрядно затянувшейся главы.
МЕЖДУ ВОЛКОМ И СОБАКОЙ:
ГЕРОИЧЕСКИЙ ДИСКУРС
В РАННЕСРЕДНЕВЕКОВОЙ
И СОВЕТСКОЙ КУЛЬТУРНЫХ
ТРАДИЦИЯХ1
1. МЕСТО ГЕРОИЧЕСКОЙ ЭПОХИ В ЛИНЕЙНОЙ ВРЕМЕННОЙ ПЕРСПЕКТИВЕ
Каждая культура, вышедшая или хотя бы начавшая движение за пределы
примитивного, мифо-магистического способа сознания и освоения окружающей среды,
наряду с космо- и теогонией необходимо создает себе нормативную эпоху и
нормативного персонажа, именуемых обыкновенно героем и героической эпохой.
Сам принцип линейной организации времени, отличный от господствующих в
мифо-магистическом мышлении представлений о времени циклическом, предполагает
некую исходную точку, от которой данное человеческое сообщество (народ,
государство, община, род и т.д.) ведет свою историю. Однако в пределах способа
мышления, основанного на мифо-магистических представлениях о центре и периферии,
тесно связанных с понятиями сакрального (нормативного, истинно человеческого,
благого, божественного) и профанного (маргинального, не-человеческого,
не-благого, хтони-ческого), любое не-циклическое движение, развитие неизбежно
имеет характер либо центробежный, либо центростремительный, со всеми
вытекающими отсюда магическими характеристиками этапов данного движения.
«Начало времен» неизбежно помещается в сакральный центр и ассоциируется с ним,
чем от
|
|
