| |
части профессиональной.
При этом в официозной советской культуре обсценное говорение было строжайше
табуировано (речь не идет о мате как о «внутреннем» стайном партийном коде) и
функционально заменено «новоязом», в маргинальной же культуре «новояз» был если
и не табуирован1, то подвергался постоянному снижению и осмеянию, или, как
сказал бы М.М. Бахтин, «карнавализации».
Следует, однако, заметить, что согласно все той же общей для всех жестко
поляризованных культур схеме «карнавализация» официозного кода означает отнюдь
не его отрицание, а, напротив, его утверждение от противного. Карнавальное
«осмеяние» церковного ритуала и определенных социальных поведенческих форм в
Средние века творилось в пределах экстерриториального праздничного пространства
теми же самыми людьми, которые в обыденной жизни были носителями этих
поведенческих форм и добросовест-
ский чиновничий аппарат, подконтрольная власти церковная иерархия и т д ) В
нашем случае важен сам принцип постепенного «врастания» пришедших к власти и
грызущихся между собой за раздел «добычи» маргинальных, «волчьих» клик в
своеобразно понятую государственность, сочетающую в себе явственные признаки
«Дикого поля» с гипертрофированной неофитской тягой к сакрализации центра (и
вождя1) и к выстраиванию жестких центростремительных структур Полученные «на
выходе» тоталитарно ориентированные общества (Первая империя, СССР, КНР, КНДР,
Куба, Италия Муссолини, гитлеровская Германия и т д ) ко всяческой
маргинальное™ относятся, мягко говоря, крайне неодобрительно И еще одна
парадоксальная связка «волчья» стайность входит здесь в непременное сочетание с
«высокой моралью и нравственностью», которые поддерживаются всеми доступными
административными и идеологическими средствами — от организованного
«общественного осуждения» до мер уголовно-карательных
1 Единственным ярким исключением является, пожалуй, именно блатная среда,
где были достаточно строго табуированы даже такие внешние атрибуты кода, как,
скажем, красный цвет
Архаика и современность
393
ными участниками церковных ритуалов. «Карнавализация» христианской догматики
процветала в стенах духовных учебных заведений, и сами рамки подобного
«карнавала» были жестко регламентированы — то есть фактически «вписаны в
учебный и воспитательный процесс». Условно говоря, зона маргинального и зона
«официозного» кодов относятся друг к другу как негатив к позитиву, при
сущностном структурном сходстве. Запретительные меры, направленные против
«неофициальной» культуры, носят, по большому счету, характер «игры по правилам»,
какое бы драматическое влияние ни оказывало исполнение этих мер на судьбы
конкретных людей.
К оппозиции «новояза» и мата как стержневых «структурно поляризованных»
кодов «официозной» и «маргинальной» советских культур это относится в полной
мере. «Перекодировка» официозной культуры стала излюбленным (и едва ли не
единственным) источником советской маргинальной карнавальности.
Сам этот процесс в большинстве случаев строился по нескольким весьма
несложным схемам. 1) Стандартное кодирование официозного языка путем обычной
кодовой интерполяции (основной носитель — культура обыденного матерного
говорения: ...самого Жискара, блядь, д'Эстена... С. Довлатов; ср., изустных
высказываний: человеко-блядь-образная обезьяна; этот
микро-блядъ-ебаный-калькулятор); 2) Разрушение либо «вымывание» официозного
кода в составе конкретного высказывания и его замена маргинальным кодом (либо
очевидной для коммуниканта отсылкой на него) с радикальной модификацией смысла,
но без видимого изменения самой структуры высказывания (распространенный жанр
бытовой пародии на всем известные и ассоциирующиеся с официозной культурой
песни, афоризмы и т.д.; e.g. Ты только не загнись на полдороге, / Товарищ пенис.
..); 3) Непрямое перекодирование, то есть использование узнаваемых элементов
официозной кодовой культуры в «демифологизирующем» маргинально-бытовом
контексте (основной носитель — культура «коллективной памяти»: анекдоты,
частушки и т.д.).
Следует особо подчеркнуть, что советская маргинальная сме-ховая культура
как в «мягком» («дамском», «сценическом», формально нематерном), так и в
«жестком мужском» варианте была культурой по преимуществу
дезиндивидуализированной, что еще раз подтверждает тезис о ее базисном сходстве
с традиционными жестко поляризованными культурными схемами Всякая «шутка» была
важна не сама по себе, но как часть определенной культурной парадигмы
моментально становилась всеобщим достоянием, вне зависимости от источника и
авторства. Это касается как принципиально «коллективных» жанров, вроде анекдота
и частушки, так
394
В Михаилин Тропа звериных слов
и жанров в исходном варианте сугубо авторских, однако «потребляемых» en masse
по тем же самым законам «включенности в общенациональный дискурс» путем
моментального «растаскивания на цитаты». Чисто советский феномен «общения на
анекдотах», где место светских или кастовых кодов занимает пересказывание
(доведение до сведения, включение в контекст, возобновление все — приметы
устной коллективной памяти), есть также вариант своеобразного кодового
говорения, социального обнюхивания и гру-минга Оттого печатавшиеся в официозной
«юмористической» прессе (журнал «К
|
|
