| |
основанная на мате
речь российских военнослужащих является «системой междометий»; причем
военнослужащие, очевидно, «перешли» на этот способ общения между собой в некоем
неопределенном прошлом, коему предшествовала счастливая эпоха, когда в армии,
видимо, царила правильная литературная речь. И в этом обстоятельстве автор
видит прямое свидетельство деградации культуры (армейской? общенациональной?),
приводящее к реактуализации «архетипов» в среде «десоциализи-рованных
индивидов», каковой, судя по всему, автору видится современная Российская армия.
Все это свидетельствует лишь об одном: автору рано писать книги, а тем
более книги по антропологии. Матерные интерполяции, перекодирующие «обычную»,
«человеческую» речь, сообщая ей при этом специфический ритм, не являются
междометиями, и уж тем более все богатство русской матерной речи никоим образом
не сводимо к системе междометий. Для того чтобы усвоить эти нехитрые истины,
нужно, в общем-то, всего лишь дать себе труд озна-
13- Заказ № 1635
386
В Михаилин Тропа звериных слов
комиться с существующей литературой по русскому мату, если сам автор еще не
усвоил матерной речи «естественным» путем, что несколько странно для взрослого
русскоговорящего человека, близко знакомого с армейской средой. Однако самый
факт непонимания автором кодовой природы мата свидетельствует о тотальном
непонимании основанных на мате процессов перекодирования, существующих в
маргинальных русскоговорящих культурных средах, в том числе и в среде армейской.
Представление о том, что тотальная «матификация» русской армейской среды,
идущая рука об руку со становлением института дедовщины, есть явление
относительно недавнее1, как и абсолютно некритическое стремление «подкрепиться
источниками», свидетельствует об исследовательской наивности автора в области
основ современного антропологического знания. Причем некоторые из теорий, на
которые по-ученически старательно опирается К. Банников (в тексте четко видны
места сшивки между «местами из классики» и «дальше — мое»), давно уже
представляют для антропологии сугубо исторический интерес (например,
оккультно-психоаналитическая теория архетипов Карла Юнга или насквозь
мифологизированная теория карнавала Михаила Бахтина).
В любой чисто мужской русскоговорящей среде, а тем более в среде воинской,
мат существовал всегда — то есть ровно столько, сколько помнит себя русская
культура. Выйти на соответствующий корпус данных можно хотя бы через вполне
доступные и базовые для данной темы работы Б.А. Успенского. Точно так же и те
ини-циационные практики, на которых строится институт дедовщины, — явление едва
ли не всеобщее и свойственное всем культурам, в которых в той или иной степени
задействованы механизмы мужской (юношеской) инициации.
И еще одно забавное замечание из приведенной цитаты. С точки зрения автора,
современная Российская армия состоит из «де-социализированных индивидов»,
налаживающих «конструктивные отношения» посредством «архаических ритуалов».
Если бы автор действительно был знаком хотя бы с базовой работой А. ван Ген-
1 «Видимо, тогда и началась история дедовщины, когда пресловутый
"человеческий фактор" попытался реализовать себя в противостоянии абсурдному
качеству гигантской невоюющей армии, разлагающейся от замкнутой на себя энергии
А еще есть мнение, — и оно принадлежит представителям старшего поколения, — что
дедовщина началась после того, как из кадрового офицерского состава уволился
последний фронтовик, живой носитель идеи армии, действующей в мифологической
парадигме борьбы добра и зла» [Банников 2002 41] У читателя, того и гляди,
может сложиться впечатление, что офицеры-фронтовики мата не знали и никогда им
не пользовались
Архаика и современность
387
непа по ритуалам перехода1, он бы непременно увидел в намеренной и агрессивной
«десоциализации» «духов» первую стадию ини-циационного комплекса. А если бы он
действительно смотрел на армию глазами антрополога, а не штатного
правозащитника, то обнаружил бы в ней самостоятельную социальную среду с
собственными, пусть и весьма специфическими, процессами социализации, которые
могут восприниматься какдесоциализация только с точки зрения другого, на
совершенно иных базисных стратегиях построенного сообщества.
Справедливости ради стоит отметить, что в отечественной традиции существуют
и примеры более серьезного антропологического подхода к близкой проблематике: в
этой связи можно упомянуть хотя бы выходящий под эгидой Института российской
истории РАН ежегодник «Военно-историческая антропология» [ВИА]. Однако и здесь
наблюдается весьма показательная тенденция: при высоком научно-теоретическом
уровне большинства публикаций, посвященных собственно военно-исторической
антропологии2, большая часть публикаций, посвященных проблемам Российской/
Советской армии XX века, не выходит за рамки предварительной систематизации
сырого материала даже в тех случаях, когда авторская позиция свободна от
ура-патриотических или, напротив, правозащитных доминант.
Мат служит основой всех поведенческих и кодовых практик, существующих в
Российской армии. «Всасывание службы» «духами» происходит через усвоение
матерного армейского кода, демонстративное использование которого выступает в
качестве одного из маркеров успешной адаптации. Попытка призывника сохранить
«правильную» русскую речь неминуемо обернулась бы его переводом в
деклассированный разряд «чм
|
|
