| |
рабочим языком» партийно-хозяйственного
актива как относительно замкнутой касты, живущей по собственным законам и
правилам, было весьма забавное сочетание «новояза» и мата. А поскольку
«руководящие и направляющие» функции аппаратной номенклатуры в той или иной
степени касались всех областей общественной и личной жизни каждого советского
человека, воздействие соответствующих речевых практик никак нельзя сбрасывать
со счетов. То же касается и Красной армии, офицерский состав которой
комплектовался по большей части никак не из выпускников Пажеского корпуса.
Не стоит забывать и о весьма существенном, беспрецедентном в отечественной
истории воздействии криминальной среды на образ жизни и мышления основной части
населения. Печально знаменитые советские лагеря сыграли в этом отношении весьма
значимую «культурную» роль. Задуманные как горнило по «перевоспитанию» чуждых
элементов, они действительно выполнили в этом отношении свою задачу. Миллионы
людей, прошедших через опыт зоны, возвращались к нормальной жизни,
«обогащенные» навыками бытового и речевого поведения, свойственными стержневому
для зоны контингенту — то есть блатным. Имеет смысл вспомнить также и о резком
идеологическом размежевании в отношении советской пенитенциарной системы
соответственно к уголовным и к политическим заключенным. Уголовники рассмат-
избежного и логичного для открыто и сознательно антиобщественной структуры
«соскальзывания в криминал». Прошлое Иосифа Джугашвили, будущего главного
архитектора «социалистического лагеря», — лучшее тому подтверждение.
382
В Михаипин. Тропа звериных слов
ривались как «оступившиеся», как классово близкий элемент, подпавший под
влияние чуждой в идеологическом отношении преступной среды, то есть как
законный объект именно перевоспитания и как потенциальный союзник в
перевоспитании политических заключенных, чуждых по всем показателям. Страшная
по своим последствиям амнистия 1953 года — лучший пример такого «классового
подхода». Следствием подобного положения вещей было массированное вхождение
блатного жаргона, элементов «при-блатненного» поведения и блатной эстетики в
жизнь во всех остальных отношениях «нормального» законопослушного населения — и
особенно, что само по себе весьма показательно, в жизнь городских и пригородных
«дворовых» подростковых культур.
Интересна также и ситуация с постепенным «снятием запрета» на мат для
отдельных женских социальных страт. Воздействие лагерных и «аппаратных»
поведенческих практик здесь, конечно, также сыграло свою роль, однако гораздо
более значимым, на мой взгляд, было «сцепленное» влияние двух факторов —
тотальных методов ведения Второй мировой войны и сознательной номенклатурной
установки на «замену» мужского труда женским (и детским!). Относительно
массовый «приход» женщин в армейскую среду, причем в ситуации многолетних и
непрерывных боевых действий, не мог, естественно, не сказаться на поведенческих
практиках «фронтовичек». Следует, однако, заметить, что и в тылу существовали
такие специфические зоны, в которых строгий табуи-стический запрет на женский
мат постепенно сдавал свои позиции. Женщины, которым приходилось осваивать
традиционно мужские профессии, в ряде случаев были фактически вынуждены
переходить на мат как на «профессиональный жаргон». В первую очередь, это
касается таких исключительно мужских до войны профессий, как пастух или скотник.
Парадокс «вхождения в профессию», по свидетельству компетентных информантов,
заключался в том, что скотина, прекрасно понимавшая в пределах деревни
«человеческий» язык, неожиданно резко переставала его понимать, едва выйдя за
околицу, то есть попав в ту самую зону исключительно мужского говорения, где
мужчины-пастухи общались с ней на «территориально-магически оправданном»
мужском коде. Пастухов, как наименее «полезных в хозяйстве» колхозников, в
армию, естественно, забирали в первую очередь, и эта профессия одна из первых
стала на время войны по преимуществу женской (и детской). И без того уже
расшатанная и пролетаризированная крестьянская община заговорила после войны на
мате практически поголовно, и это остается свойственным русской деревне и по
сию пору. Сохранявшееся на латентном уровне магически-территориальное деление
на «человеческую», скарализованную территорию, центром
Архаика и современность
383
которой в пределах деревни была церковь, а в пределах избы — красный угол, и
территорию маргинальную, во всех смыслах «нечистую», отныне исчезло. «Матерная
лая» при иконах (и иногда при детях) до сих пор продолжает по традиции
восприниматься как недолжная, однако с утратой основных
пространственно-магических ориентиров автоматическое, существующее в
традиционных культурах на уровне условного рефлекса соблюдение табу неизбежно
«вымывается», переходит в область весьма условных моральных норм, а те, в свою
очередь, от поколения к поколению становятся все менее и менее значимы.
9. МАТ В СИСТЕМЕ КОДОВЫХ ПРАКТИК
РОССИЙСКОЙ АРМИИ И ПРОБЛЕМА
САМОО
|
|
