оты птичьего полета». К началу 30-х 
Платонов запрещает себе и эту отстраненность. «Котлован» и «Джан» — это уже 
взгляд изнутри, гениальное усилие выстроить эпос на основе угадываемой за кодом 
мифологической праосновы — по всем законам соотнесенности эпоса с тем 
мифологическим кодом, на котором он «пересказывается», с практически полным 
отказом от «авторской позиции» в пользу позиции «аэда», в чью власть входит 
всего лишь фиксация, циклизация и «передача по инстанции» уже латентно «готовых 
к употреблению» узусов коллективной речевой памяти.
    «Собачье сердце» Михаила Булгакова есть текст совершенно иного рода. 
Головокружительная по смелости и злости притча о попытке 
«позитивистски-научного» создания «нового человека» из подворотенного пса и о 
том, как сей лабораторный монстр обретает жуткую самостоятельную реальность и 
только благодаря счастливому стечению обстоятельств не «разбирается» на обычный 
у литературных Франкенштейнов манер с собственными создателями. Основная 
«мораль» этой притчи носит откровенно антигуманистический характер («собака 
останется собакой, что ты с ней ни
       1 Ср. с мифологизированной восторженными потомками манерой Суворова 
«воспитательного говорения» с солдатами. «Сколько от земли до луны? — Два 
суворовских перехода!» Не являлось ли главной причиной небывалой популярности 
Суворова в войсках и его непревзойденного умения «вдохновить» вверенные ему 
подразделения на самые отчаянные (и успешные!) тактические авантюры то 
обстоятельство, что он сумел выстроить доступную вчерашним рекрутам воинскую 
мифологию через создание соответствующего разговорного кода?
    
380	В Михайлин   Тропа звериных слов
делай»)1 Это произведение важно для нас, в частности, именно с точки зрения тех 
разговорных практик, которыми «автоматически» овладевает Шариков в ходе 
«человеческого» витка своей эволюции Первое же произнесенное им слово является 
неосознанной перекодировкой «нового советского» понятия, и творцы «нового 
человека» (с навязчиво игровыми фамилиями Преображенский и Бор-менталь) не 
сразу и не без усилий догадываются об исходном смысле весьма эмотивного 
Абырвалг — как зеркально перевернутого Глаерыба Юмористическая «подкладка» 
дальнейшего развития сюжетной ситуации строится на той легкости, с которой 
бывший пес овладевает нужным вариантом речи И это отнюдь не принятая в доме 
профессора Преображенского нормативная «интеллигентская» русская речь, но 
именно советский «новояз». Денотативный смысл большинства употребляемых 
терминов для Шарикова по определению недоступен, но зато врожденное умение 
«петь» на коде (сцена с «демонстрацией феномена» научной общественности в 
данном случае — одна из ключевых) позволяет ему в результате процесса 
«социального обнюхивания» практически с ходу занять достаточно высокий 
социальный статус, причем «по всему видать», что этот статус — никак не предел 
его «партийно-хозяйственной» карьеры. Напомню, кстати, что по долгу службы 
маленький советский начальник Шариков, моментально и совершенно естественно 
«врастающий» в повадки советского начальника, занимается работой, которую иначе 
как парафразу деятельности ОГПУ/ НКВД понять невозможно. Он выискивает и 
уничтожает чуждый (несобачий) элемент — то есть кошек, на которых у Шарикова 
обостренное «классовое» (расовое?) чутье.
    Наряду с советским «новоязом» несколько более широкое распространение, чем 
в дореволюционный период, получил и традиционный русский мужской обсценный код 
— мат. Предпосылок к тому было несколько. Во-первых, постепенное и во многом 
целенаправленное превращение всей страны в огромное Дикое поле не могло не 
сказаться на статусе не только вновь образованных, но и традиционных 
маргинальных речевых практик. Во-вторых, мат — опять же наряду с «новоязом» — 
стал естественным речевым кодом растущей и набирающей силу прослойки 
«партийно-хозяйственного актива» на всех уровнях новых советских структур. 
Здесь, несомненно, сыграли свою роль и «исходные» для партии большевиков 
речевые и поведенческие стереотипы — жестко привязанные к способу жизни 
сплоченной и агрессивной2 маргинальной группы, то
1	Ср «Как волка ни корми   »
       2	А отчасти даже и прямо криминализированной — и в силу все еще жи
вой народовольческо-эсеровской традиции террактов и «эксов», и в силу не-
    
Архаика и современность

381

есть уже, по существу, «волчьи», — и сознательная работа по разрушению 
«бывшего» культурного пространства. Работа, может быть, не настолько 
радикальная, как то мыслилось, скажем, анархистами, возведшими своеобразно 
перетрактованную идею Дикого поля в абсолют, но зато куда более действенная, 
тотальная и результативная. Очевидно, сказалось на «общекастовой» речевой 
ситуации и то обстоятельство, что комплектовался «партийно-хозяйственный» актив 
в согласии с достаточно жестко соблюдаемым «сексистским» принципом — при всем 
показном признании равных прав (и отнюдь не показном признании равных 
обязанностей) женщины. Причем чем выше по лестнице власти, тем строже этот 
принцип соблюдался, центральные же властные структуры были фактически замкнутым 
мужским клубом. Женщина — член Политбюро ЦК КПСС была (теоретически) возможна 
разве что в качестве очередного «показательного» пропагандистского трюка — 
вроде женщины-космонавта.
    Как бы то ни было, «внутренним