| |
зу), на
что, очевидно, и делалась ставка. Реально же государственно-колхозная система
дала ощущение «ничьей» собственности — колоссального «Дикого поля», которое за
несколько поколений превратило бывших общинников в деградировавший и спившийся
сельский пролетариат. Параллельно шел совершенно естественный процесс «откачки»
наиболее активной и мобильной (и агрессивной) части деревенского населения в
быстро растущие города, где оно попадало в заданную ситуацию «культурных
лимитчиков» со всеми вытекающими отсюда последствиями. А если учесть то
обстоятельство, что вся мужская часть населения проходила теперь обязательный
«волчий» опыт всеобщей воинской повинности, а значительная часть как мужского,
так и женского населения — еще более «волчий» опыт депортаций и лагерей, то
столь быстрое разрушение колоссально устойчивой системы, с которой столыпинские
реформы так ничего и не смогли поделать, станет логичным и понятным.
Современная этому процессу литературная традиция самым обостренным образом
реагировала на происходящие культурные сдвиги — и реагировала на самых разных
уровнях, начиная от про-
власть окрепла настолько, что дело дошло и до попутчиков, однако поначалу
многие из них совершенно искренне «перестраивались» сами, а отдельные индивиды
и группы не только «поспевали за паровозом», но и умудрялись «обгонять на
поворотах», или, как выразился еше при советской власти один из моих знакомых,
«колебаться вместе с генеральной линией партии, но с гораздо большей
амплитудой». Сами колебания генеральной линии, которые со стороны могут
показаться просто судорожными метаниями из стороны в сторону по воле
исключительно случайных, ситуативных и субъективных факторов, были важны как
принцип — с точки зрения ликвидации «негибких» индивидов и структур и
скорейшего создания пространства «всеобщей и полной проницаемости».
378
В. Михаилин. Тропа звериных слов
стой ироническо-сатирической фиксации изменившихся культурно-речевых практик
(Зощенко) и заканчивая жестко аналитическими притчами Булгакова и попыткой
«мифологического вчувство-вания в процесс» у Андрея Платонова.
В платоновском «Сокровенном человеке» есть совершенно замечательная сцена
«экзамена», который машинист Пухов, главное действующее лицо, должен пройти для
того, чтобы получить работу в порту.
Его спросили, из чего делается пар.
— Какой пар? — схитрил Пухов. — Простой или нагретый?
— Вообще... пар! — сказал экзаменующий начальник.
— Из воды и огня! — отрубил Пухов.
— Так! — подтвердил экзаменатор. — Что такое комета?
— Бродящая звезда! — объяснил Пухов.
— Верно! А скажите, когда и зачем было восемнадцатое брюмера? — перешел на
политграмоту экзаменатор.
— По календарю Брюса тысяча девятьсот двадцать восьмого года
восемнадцатого октября — за неделю до Великой Октябрьской революции,
освободившей пролетариат всего мира и все разукрашенные народы! — не растерялся
Пухов, читавший что попало, когда жена была жива.
— Приблизительно верно! — сказал председатель проверочной комиссии. — Ну,
а что вы знаете про судоходство?
— Судоходство бывает тяжельше воды и легче воды! — твердо ответил Пухов.
— Какие вы знаете двигатели?
— Компаунд, Отто-Дейц, мельницы, пошвенные колеса и всякое вечное
движение!
— Что такое лошадиная сила?
— Лошадь, которая действует вместо машины.
— А почему она действует вместо машины?
— Потому что у нас страна с отсталой техникой — корягой пашут, ногтем
жнут!
— Что такое религия? — не унимался экзаменатор.
— Предрассудок Карла Маркса и народный самогон.
[Платонов 1988: 37]
Ясно, что данный экзамен не имеет никого отношения к существу проверяемых
специальных знаний, о которых сами члены «экзаменационной комиссии» не имеют
ровным счетом никакого представления. Но это и не важно, поскольку проверяется
в данном случае не профессиональный уровень «кандидата», а степень владения
кодом, и чем ближе к концу диалога, тем более очевиден
Архаика и современность
379
его (диалога) кодовый характер. В чем-то этот экзамен напоминает
древнескандинавскую игру в кеннинги — загадки, построенные на том, что все
участники игры владеют своеобразным эпическим воинским кодом,
«переформатирующим» самые обычные бытовые (мужские бытовые!) понятия, такие как
«волна», «меч», «золото» и т.д. Принципиально игровой характер «экзамена» в
платоновском «Сокровенном человеке» подспудно ощущается как экзаменаторами, так
и экзаменуемым, что лишний раз подчеркивается тягой к ритмической организации
вопросов и (особенно!) ответов, положительным маркированием «лихих» ответов вне
зависимости от степени их осмысленности1.
В «Сокровенном человеке» общая интонация Платонова еще отчасти иронична,
хотя практически лишена сатирической интенции. Сатирик — это застенчивый пророк,
пророк-заика, злой от собственной ущербности и лишенный дара фанатизма.
Иронист же всего лишь позволяет себе определенную степень отстраненности от
предмета говорения, точку зрения «с вы
|
|
