ать пять лет, то есть фактически всю активную взрослую жизнь, практически 
вычеркивался из жизни рода и общины, оставаясь вечным маргиналом даже в том 
случае, если после отбытия срока службы возвращался в родную деревню. Та 
система, в пределах которой существовал офицер, конечно, была менее жесткой: 
однако и в этом случае выбор профессиональной воинской карьеры означал 
фактический отказ от какой бы то ни было включенности в хозяйственную 
деятельность. Не случайно формулировки «вышел в отставку» и «уехал в имение» 
близки едва ли не до взаимозаменяемости: демонстративное принятие 
хозяйственного статуса равносильно отказу от воинской «судьбы».
    Милютинские реформы конца XIX века не создали в России действенной 
призывной системы. Разветвленная система льгот при наборе в армию приводила к 
тому, что процент призывников, попавших в ряды вооруженных сил, составлял от 
силы 20—25%, что при наличии целого ряда категорий населения, вовсе 
освобожденных от призыва, приводило к ничтожной реальной численности 
«призывной» российской армии в процентном соотношении с общей массой мужского 
населения призывных возрастов. Легенда о «русском паровом катке», который будет 
в состоянии смять Германию и Австро-Венгрию одной только людской массой, 
сыграла с ура-патриотами дурную шутку. К началу Первой мировой войны Россия 
обязалась перед союзниками отмобилизовать всего около 800 000 штыков (ср. с 
полуторамиллионной французской армией), да и из тех на линии фронта к началу 
боевых действий оказалось чуть больше половины. Однако четырех лет войны 
оказалось впол-
       1 Петровская изначальная вольница произведения нижних чинов в офицеры и 
«демонстративно-игровая» традиция разжалования офицеров в солдаты — не в счет.
    
376

В Михайлин   Тропа звериных слов

недостаточно, чтобы маргинализовать критическую массу бывших крестьян, выбитых 
из привычных способов существования А игравшие по принципу «чем хуже, тем 
лучше» большевики сделали ставку именно на тотальную маргинализацию социального 
и политического пространства, что и позволило им «попасть в резонанс» с общими 
тенденциями развития ситуации в стране.
    Революция 17-го года, последовавшая за ней Гражданская война и начало 
«строительства коммунизма» сформировали целый ряд совершенно новых, неизвестных 
до сей поры не только в России, но и в предшествующей мировой традиции 
культурных практик. Одной из таких практик является создание совершенно 
особенной кодовой системы «советского» говорения, получившей постфактум с 
легкой руки Оруэлла название «новояз». Колоссальная по своим масштабам ротация 
населения, приведшая к резкому росту городской его части за счет «вымываемой» 
сельской общины, создала небывалый прецедент' изрядно повыбитая за годы 
социальных потрясений прослойка «урбанизированного» мещанства была явно не в 
состоянии «переварить» эту волну, соотношение сил было слишком неравным. 
Оказавшиеся в совершенно новой для них реальности огромные массы оторванного от 
общинных корней населения остро нуждались в средствах речевого освоения того 
колоссального «Дикого поля», в которое превратилась вся страна. Таким средством 
(параллельно, а зачастую и вместе с матом) и стал своеобразный «советский» 
речевой код, построенный по всем законам кодового говорения, ибо его основные 
компоненты, пришедшие из сферы большевистской идеологии, на уровне обыденного 
сознания воспринимались как кодовые интерполянты, лишенные всякого 
денотативного значения, но позволяющие «сойти за своего».
    Первейшей задачей всякого тоталитарного государства является создание в 
пределах подконтрольной территории сплошного «проницаемого пространства», где 
каждый человек и каждая социальная структура были бы лишены каких бы то ни было 
«закрытых зон», в любой момент доступны для полной внутренней ревизии и — в 
идеале — предельно унифицированы. Наиболее массовой «закрытой зоной» в России 
начала XX века по традиции продолжала оставаться «внутренняя территория» 
крестьянской общины. И если с другими социальными стратами вопрос решался более 
гибко или, по крайней мере, с большим набором «индивидуальных» вариантов 
подхода1, то к общине пришлось в конце концов приме-
       1 Тем более что значительная часть как интеллигенции, так и других 
«ур-банных» социальных страт сама пошла на сотрудничество с новой властью и 
была до времени записана ею в «попутчики»  К середине 30-х годов новая
    
Архаика и современность

377

нить метод сплошной корчевки. А уничтожив и распылив крестьянскую общину, 
партия могла быть спокойна за то, что новый речевой код станет «родным языком» 
для большей части населения, существенно облегчив тем самым задачу унификации 
«человеческого пространства».
    В отношении к крестьянской общине большевики, как это ни парадоксально, 
продолжили («от противного», пролетаризация вместо капитализации) начатое 
Столыпиным старательное и сознательное «размывание» общины, закончив полным ее 
«переформатированием» во время тотальной коллективизации сельского хозяйства в 
1927—1933 годах. Пролетаризация деревни привела к естественной смерти всех 
общинных институтов, в корне изменив социокультурную ситуацию на селе. 
Формально «общинность» была сохранена (колхоз в противоположность совх