ных стратах. Оно было чаще всего достаточно жестко 
связано с теми или иными жанрами устной и письменной речи — с театром, с малыми 
повествовательными жанрами, с эпистолярной речью в тех случаях, когда и пишущий,
 и адресат были мужчинами. Однако жанровые ограничения навряд ли существенно 
влияли на частотность употребления соответствующих речевых практик. Причем 
статус участников коммуникации не играл в этом отношении никакой 
«ограничивающей» роли — монархи и духовные лица «матерились» ничуть не менее 
охотно и обильно, чем простые миряне. С приходом к власти буржуазии — как в 
политическом, так и в культурном смысле — ситуация резко меняется. Зона 
табуирования мужских обсценных кодов становится значительно шире — практически 
любое явление, претендующее на статус «культурного» (в буржуазном, мещанском 
смысле этого слова), в обязательном порядке проходит строжайшую «нравственную» 
цензуру. Более целомудренного с формальной точки зрения века, чем век XIX, 
человечество еще не знало. Культура застегивается на все пуговицы и старательно 
делает вид, что не только самих обсценных речевых практик, но и областей 
возможного применения оных попросту не существует в природе. Дворянская 
«вольность языка» вытесняется в маргинальные области культуры, туда, где 
«урбанность» и «цивильность» не имеют никакого реального статуса, — в армию, в 
студенческие братства, в холостяцкие клубы. Она становится приметой того модуса 
речевого (и не только речевого) общения, который на языке 
официаль-но-«духовной» культуры именуется по-немецки Schweinbruderlei, a 
по-русски — французским заимствованием амикошонство.
    Так формируется именно та языковая ситуация, в которой начало XX века 
застало практически каждую европейскую национальную культуру, — ситуация 
«воскресшего» резкого территориально-магического размежевания между 
«правильным», «культурным», «духовным» центром и «грязной», «пошлой», «гнусной 
и циничной» речевой периферией. Но эта периферия простиралась в XIX веке 
повсюду, ибо едва ли не каждый носитель языка (мужчина)
ставлена во взаимоотношениях Геслинга и фон Вулкова в «Верноподданном» Г. Манна.
 Здесь речь идет именно о фарсовых, по сути, попытках растущей и «внутренне 
ущербной» буржуазии встроиться в аристократическую систему существования — 
чужую, шокирующую «нежную бюргерскую душу», но воспринимаемую как социально 
престижная.

370

В  Михаилин   Тропа звериных слов

жил в ситуации постоянного «двуязычия» На «культурном» языке он общался во всех 
без исключения официальных и «культурных» ситуациях, а также в тех случаях, 
когда участниками речевой ситуации были женщины и дети В чисто мужской же 
компании, в неофициальной ситуации, обсценная маркировка речи остается 
непременным атрибутом общения во всех слоях общества (за исключением пуристски 
ориентированных религиозных сект, чей пример лишь продолжает линию, начатую 
зороастрийской попыткой «жреческого» реванша) Ибо XIX век старался именно 
примирить буржуазные добродетели в области «дома и храма» (то есть в сферах 
жизни, воспринимаемых, особенно в традиционной протестантской системе ценностей,
 как частные в семье, в религии, в воспитании детей и вообще в «культуре») с 
дворянскими доблестями на поприще служения государю и отечеству (то есть в 
сфере профессионального общения, остававшейся в XIX веке практически 
исключительно мужской)1 Две эти сферы существовали как бы параллельно, не 
пересекаясь и не взаимодействуя между собой, и всякий мужчина свободно и 
практически ежедневно переходил из одной в другую, меняя поведенческий модус — 
так же, как примитивный охотник когда-то менял его, возвращаясь из зоны войны и 
охоты в зону домашней и прокреативной магии Было бы любопытно оценить столь 
характерные для XIX века проблемы романтического двоеми-рия или викторианской 
двойной морали, исходя из приведенных здесь посылок или рассмотреть под этим 
углом зрения целый ряд соответствующих отечественных культурных практик, 
относящихся как к XIX, так и к XX столетиям
8. ИЗМЕНЕНИЯ СТАТУСА И СОЦИАЛЬНЫХ
ФУНКЦИИ МУЖСКИХ ОБСЦЕННЫХ КОДОВ
В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ КУЛЬТУРЕ
ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XX ВЕКА
    XX век стал для русского мата (как и для большинства иных европейских 
мужских обсценных кодов) временем резкой смены как
         1 Еще одно интересное исключение, подтверждающее общую тенденцию, — 
строжайший запрет на обсценные формы поведения (в том числе и речевого) в среде 
кадровых офицеров немецкой военно-медицинской службы Именно здесь подавляющее 
большинство составляли выходцы не из потомственных военно-аристократических 
(юнкерских) династий, а из бюргерской среды (или, как бы это прозвучало в 
данном контексте по-русски, — из интеллигенции) Напомню, что сама 
военно-медицинская служба в европейских армиях — образование относительно 
недавнее и приблизительно совпадающее по «дате рождения» с началом «буржуазной 
эпохи»  Интересный «антрополо-
    
Архаика и современность	37 1
культурного статуса, так и тех социальных функций, которые он относительно 
неизменно выполнял на протяжении многих и многих веков. Масштабные социальные и 
культурные ротации, вызванные известными политическими событиями начина