мские три
умфы — с прохождением всего войска мимо своей «головы», с демонстрацией
всей взятой войском добычи, с магической маркировкой границы между «во
инской» и «обыденной» территориями (триумфальная арка), наконец, с риту
альной руганью всего вернувшегося к родным очагам, к родовым «ларам и пе
натам» войска (то есть вооруженных мужчин, «расстающихся» со стаей),
направленной на полководца и резко повышающей его мужской статус. Ни о
какой прокреативной магии речи здесь не может идти по определению. Каж
дый пес, слагая с себя «стайные» обязательства и нормы поведения и возвра
щаясь «на зимние квартиры», должен «тявкнуть напоследок», отдавая должное
стае — и вожаку, как воплощению этой стаи. Интересно также, что в ту пору,
когда вся Италия (до Рубикона) уже считалась «своей», через Рубикон нельзя
было переводить именно войско, хотя никто ничего не имел против (говоря
словами Нестора Ивановича Махно) вооруженной личности.
3	См. главу «Выбор Ахилла» в этой же книге.

362

В. Михайлин. Тропа звериных слов

лением связке «военный вождь — походная дружина», вряд ли может вызвать 
сомнения. Ключевой вопрос здесь другой: когда и вследствие чего в традиционном 
сообществе (а если точнее, то в сообществе, которое как раз после и в 
результате данного перехода, собственно, и перестает быть традиционным) с 
завидным постоянством совершается переход власти от жреческой касты к касте 
военной? Каким образом традиционная модель, целиком и полностью ориентированная 
на сохранение от века данного status quo, дала брешь и начала постепенно 
перерастать в модель историческую?
    Без кардинальных изменений в значимости (и в первую очередь пищевой 
значимости) маргинальных, то есть чисто мужских, «волчьих» территорий этого 
произойти не могло. Традиционная модель1 предполагает выраженную оппозицию 
«обильного» центра и «скудной» периферии. До тех пор пока агрессивное и 
голодное «волчье» меньшинство зависит от центра, инициация будет важна не как 
состояние, а как возможность возвращения в «утраченный рай». Но стоит только 
маргинальной территории обнаружить собственные источники существования, и 
центростремительный баланс рискует перерасти в центробежный.
    Первым толчком такого рода, опрокинувшим целый ряд европейских, передне- и 
среднеазиатских традиционных сообществ, был, вероятно, переход от неолитической 
и раннебронзовой зем-ледельчески-собирательской модели к преимущественно 
скотоводческой модели эпохи поздней бронзы и железа. Именно к этому времени 
относится первая, не затухающая с тех пор волна «великого переселения народов», 
довольно странного процесса, при котором целые племена без всяких видимых 
причин становятся вдруг необычайно агрессивными и приобретают выраженную тягу к 
приобретению и освоению новых территорий1. Скотоводство резко сместило баланс 
сил во взаимоотношениях центр—периферия, повысив пищевую ценность и 
самостоятельность маргинальных территорий и радикально изменив «качество» 
источников пищи. Если пищевая модель, основанная на земледелии, предполагает 
высочайшую степень территориальной «связанности» и «неэкспансивности» в силу 
прежде всего мотиваций чисто магических, то скотовод прежде всего мыслит 
категориями количественными. Он вынужденно подвижен, он оценивает землю скорее 
по качеству травы и наличию источников воды, а не по степени удаленности от 
центра. Как уже говорилось, чужую землю с собой не унесешь, но
       1	За счет «естественной убыли в полевых условиях» См. главку о коне в
«скифском» разделе данной книги
       2	См примеч  1нас 114 к «скифской» части настоящей книги о связи это
го процесса с «великим переселением народов».
    
Архаика и современность	363
чужую отару вполне можно сделать своей А окончательную точку в этом процессе 
поставило, вероятнее всего, овладение сперва колесом, а потом и техникой 
верховой езды Резко возросшая мобильность фактически лишила «внешнюю», «волчью» 
зону естественных внешних границ и превратила в Дикое поле весь мир — за 
исключением центральной, «культурной» его части, где продолжало жить и 
здравствовать традиционное сообщество
    Дальнейшие перемены — вопрос времени С повышением мобильности маргинальных 
юношеских отрядов, «волчьих стай», неминуемо появляется практика набегов на 
соседние области с целью захвата добычи (поначалу, очевидно, главную ценность 
составляли именно стада и отары) С повышением же «мотивации» пребывания в 
маргинальном статусе («вольная» жизнь, «опьянение боем» как норма существования,
 возможность более быстрого достижения высокого социального и экономического 
статуса) возрастает притягательность периодического «возвращения» взрослых 
статусных мужчин в Дикое поле и, следовательно, начинает понемногу меняться 
базовая система ценностей Движение индоиранских и смежных индоевропейских 
племен во II—I тысячелетиях до н э дает прекрасный пример постепенного развития 
такого процесса То, что начинается с обычных набегов молодежи за добычей (пусть 
даже очень дальних)1, перерастает затем в территориальные захваты, причем 
хозяевами на новых территориях становятся никак не лидеры традиционного 
сообщества, но именно лидеры «стаи» Организуется «новая жизнь» по законам, 
коррелирующим как с законами общеплеменного общежития (как только воины 
обзаводятся на новых землях собственным,