| |
аел),
как и в большинстве романских, обсценное говорение тяготеет к выстраиванию
«кода» на основе переосмысленного «на собачий лад» прокреативного словаря, то в
большинстве германских языков соответствующий код по преимуществу копрологичен.
В русском слова типа дерьмо, говно, говнюк, говенный, жопа, срать, сраный,
засранец и т.д. относятся к сниженной лексике и находятся на различных стадиях
табуированности, однако к мату принципиально не относятся, то есть не являются
частью «кода». В то же время в немецком к сниженной лексике относимы скорее
ficken и bumsen, в то время как слова, производные от Scheiss, Dreck, Mist,
Furz, Arsch, так же как и от Kotz-Kotze, в гораздо большей степени соотносимы с
русским матом как функционально (во всем, что касается обсценной
«перекодировки» обыденной речи), так и с точки зрения традиционной степени
табуированности. Английский язык занимает в этом смысле скорее промежуточную
позицию, поскольку основой кода является все же корень/uc/c, однако корни shit
и, в особенности, blood также весьма активны.
Традиционная точка зрения соотносит копрологические об-сценные практики с
общим представлением о близких семантических полях испражнений — нечистоты —
оскверненности — запретное™. Логика в данном случае предельно проста и понятна.
Более того, на бытовом уровне она, вероятнее всего, именно так и осмыс-
12»
356
В Михайлин Тропа звериных слов
ляется рефлексирующими носителями языка вообще и обсценных речевых практик в
частности. Однако мне представляется, что в данном случае речь идет всего лишь
об инварианте той же самой «песьей» традиции, только взявшей за основу
несколько иной аспект «волчьих» поведенческих и речевых практик'.
Начнем с того, что во всех индоевропейских традиционных сообществах
существует строгий табуистический запрет на испражнение в пределах жилища (о
причинах нарушения этого запрета в городской и замковой культурах см. ниже). Ни
один европейский крестьянин никогда не стал бы испражняться не только в
собственном доме, но и в любом помещении, которое он считает «человеческим»,
жилым. Одним из традиционных способов нанести серьезное оскорбление является
дефекация у ворот или на пороге дома2. Существует, кстати, и еще одна строгая
табуистическая практика, параллельная, на мой взгляд, первой. Ни один
крестьянин никогда не станет держать в доме собаку. Место собаки — на самой
периферии обжитого домашнего пространства, у ворот, где обычно и ставится
собачья будка. Точно так же и помещение для отправления естественных
потребностей (если таковое вообще строится) выносится обыкновенно в самый
дальний (но — тыльный!) угол двора. В сельской Франции, к примеру, культуры
соответствующих «надворных построек» не существовало вплоть до XX века, а
кое-где не существует и по сей день. Дефекация происходит в саду, подальше от
дома — благо морозы во Франции зимой не сильные. В 1957 году Лоренс Даррелл,
поселившийся незадолго до этого на юге Франции, пишет Хенри Миллеру о местных
нравах:
Лангедок — примитивная и пыльная, но по-своему прекрасная винодельческая
страна; они здесь и слухом не слыхивали о нужниках, и нам пришлось заказать
пару полевых клозетов из Англии; аборигены взирают на них в священном трепете.
Они
1 Кстати, во всех индоевропейских (и опять-таки не только индоевропей
ских) языках оба кода — прокреативно и копрологически ориентированный —
непременно сосуществуют, хоть и на разных «правах». Какой из них станет
основой «ключевого» обсценного кода, зависит, вероятно, от ряда в значитель
ной степени случайностных лингвистических и экстралингвистических фак
торов.
2 Ср принятую в традиционной русской деревенской общине практику
мазать дегтем ворота дома, где живет «опозорившая себя», то есть приобрет
шая с точки зрения общины «сучий» статус, девушка Немаловажным являет
ся, на мой взгляд, и то обстоятельство, что ворота мажут исключительно но
чью, исключительно юноши и исключительно «стаей» Символико-магический
характер данного действа в контексте предложенной гипотезы очевиден.
Архаика и современность
357
здесь срут где приспичит, только бы не в доме, и мистраль задувает им в задницы.
[Durrell, Miller 1988: 301-302]
В то же время волки в «Диком поле» испражняюся где хотят и когда хотят, и
это обстоятельство в примитивно-магической системе мышления не могло не иметь
значимого характера. Волк/пес нечист по определению, и вести он себя должен — в
своей магически-территориальной привязанности — соответственно. Кстати,
вероятнее всего, на том же основании держится и сугубая значимость корня blood
дли англоязычной традиции. Ключевое кодовое определение bloody (букв. —
«кровавый», «окровавленный»), выступающее в роли обсценного смыслового
модификатора, прямо указывает не только на нечистоту объекта, но и на причины
этой нечистоты. Окровавленный — значит, убийца, не прошедший ритуала очищения,
не просто волк, но волк, на котором свежая кровь. Не вижу смысла подробно
останавливаться на аргументации этого положения, приведу только пару весьма
показательных, на мой взгляд, примеров. Одним из формульных и наиболее
частотных «кодовых» оскорблений является bloody bastard (букв. — «окровавленный
ублюдок»), по частоте употребления и «силе» равное традиционному
общеевропейскому son of a bitch («сукин сын»); о человеке, пойманном на месте
преступления, говорят caught red handed {TO есть буквально — «пойман с красными
(окровавленными) р
|
|
