| |
дарение на т-т), мать твою
' Прошу прощения у лингвистов за доморощенную терминологию и за попытку
забраться в их огород.
350
В. Михайлин. Тропа звериных слов
(ударение на а, ритмическая пауза после слова мать), ёб'т'тъ, ёб'т и даже
просто ё. Односложные и двусложные интерполянты удлиняются и укорачиваются за
счет редукции или пролонгирования отдельных звуков, причем иногда даже
согласные могут стать слога- и ритмообразующими {бля из блядь; с-сука с
ритмообразующим первым с-с из сука). В случае ритмической необходимости
отдельные краткие интерполянты могут образовывать устойчивые «словосочетания»
(с-сука-бля, с силовым ритмическим ударением на первом, «безгласном» слоге и с
дополнительным «затухающим» ударением на последний слог). Речь может также
«украшаться» за счет распространения каждой конкретной формулы {ёбтвою в бога
душу мать, причем все три «ключевых» слова находятся под сильным ритмическим
ударением, в то время как «факультативная вставка» произносится в убыстренном
темпе и со сглаженными ударениями).
Замечу еще, что в последней приведенной цитате ритмическая организация
текста происходит не только за счет кодовых интерполяций, но и за счет обычного
для матерной речи приема, по сути противоположного заявленной выше наклонности
мата к смысловой компрессии. В первом предложении один и тот же вопрос задается
дважды, и эстетика этой фразы (помимо ее очевидной коммуникативной избыточности
— ибо сам вопрос является сугубо риторическим) строится на тонкой ритмической
модуляции удвоенной — стихотворной — фразы. Обе части фразы начинаются с одной
и той же вопросительной конструкции. Кодовые интерполянты занимают одно и то же
место, они ритмически равноценны, но это разные, чередующиеся интерполянты. И
только финальная глагольная конструкция сознательно модифицируется. В том и в
другом случае «затухающие», «раскатывающиеся» три последних безударных слога
остаются неизменными, однако меняется позиция и «аранжировка» предшествующего
ударного, окруженного во второй фразе двумя дополнительными, «избыточными»
безударными слогами. То есть фактически фраза целиком и полностью покидает
пространство коммуникативно ориентированной «человеческой» речи и переходит во
власть совершенно иной речевой модели, для которой составляющие фразу слова
важны исключительно в качестве ритмических единиц1. «Перекодированная» речь
1 Позволю себе кощунственную в пределах действующей гуманистической
культурной модели мысль. Наиболее радикальный социальный переворот, с которого,
собственно, и началось то, что мы теперь называем «историей человечества»,
произошел тогда, когда в различных точках заселенного людьми пространства
различные племена и народности начали переходить от традиционного
жречески-мифоло! ического культурного уклада к эпически-социальному, ко1да на
центральное место в социуме вместо жреца встал военный вождь
Архаика и современность
351
только по внешней форме остается «внятна» для не владеющего матерным кодом
(гипотетического) носителя языка, по внутренней же форме она становится ему
абсолютно чужеродной и «невнятной». Для того чтоб понимать язык волков,
оставаясь при этом человеком, нужно быть волхвом, равно вхожим в оба мира1.
На столкновении нескольких значимых особенностей матерной речи —
диффузности смыслов, полисемантичное™ и ритмики как главной организующей силы
высказывания — строится ряд матерных прибауток, сказок и присказок, часть из
которых является «перекодированными» вариантами «нормальных» текстов. Так, в
матерном варианте известной сказки «Теремок» очередной кандидат в «жильцы»
представляется как «ёжик, ни хуя, ни ножек» и получает в ответ откровенно
ориентированную на эстетический эффект фразу: «А на хуя нам без хуя, когда с
хуями до хуя ?» Тот же принцип работает и в «перезвоне», исполняемом
обыкновенно на
и общий тон культуры стал куда более агрессивным и маскулинно ориентированным,
чем раньше. К этому же периоду относится возникновение совершенно нового
способа организации коллективной памяти, который мы теперь именуем литературой.
Не говоря уже о прямых смысловых и тематических параллелях между «песьей лаей»
и ранней (и не только ранней) эпической традицией, сам способ организации и
функционирования ранних эпических песенных текстов примечательно похож на
способ организации и функционирования кодового мужского говорения. Напомню, что
эпические песни были изначально делом сугубо «стайным», они исполнялись не
автором (за отсутствием личностного автора), но «носителем коллективного
знания» и адресовались не личностному слушателю, но мужскому собранию, в походе
(то есть в маргинальной территориально-магической зоне) или на празднике (то
есть на магически «выгороженной» территории). Вовсе не пытаясь «приравнять к
хренам» всю литературную традицию, я просто задаюсь вопросом о ее истоках, об
изначальной природе и функциях литературного текста.
' Не могу не привести здесь цитаты из неоднократно уже цитированной работы
Б.А. Успенского: «...языческим волхвам приписывается, по-видимому, способность
превращать песий лай в человеческую речь... <...> Наряду со свидетельствами о
превращении пе
|
|
