между членами «стаи» и посторонними. «Песья лая» была 
своего рода бессознательной имитацией одной из сторон более ранней стадии 
развития собственно «человеческого» языка — комплексом вытесненных на периферию 
архаических охотничьих/воинских речевых практик. Отсюда и ряд особенностей 
матерного говорения, доживших до наших дней.
    Рассмотрим ряд ключевых особенностей мата как комплекса кодифицированных 
речевых практик, существующих в пределах живого русского языка.
    Во-первых, это откровенно диффузная семантика матерной речи. Значение 
всякого матерного слова сугубо ситуативно, и конкретный его смысл может 
меняться на прямо противоположный в зависимости от контекста. Денотативные 
значения матерных терминов чаще всего доступны лишь в плане описания возможного 
семантического поля (или семантических полей), и по этой причине всякая попытка 
словарного «перевода с матерного на русский» не может не окончиться полной 
неудачей. Так, слово пиздец в различных речевых контекстах может «указывать» на 
прямо противоположные смыслы — от полного и безоговорочного одобрения некоего 
завершенного или завершаемого действия или некоторой взятой как единое целое 
ситуации до столь же полного разочарования, отчаяния, страха или подавленности. 
Семантика мата целиком и полностью коннотативна, конкретные смыслы свободно 
«поселяются» в семантическом пространстве высказывания и столь же свободно его 
покидают. Однако именно эта безраздельная кон-нотативность и позволяет мату 
быть предельно конкретным. Ответ на вопрос: Это что еще за хуйня ? — будет 
совершенно конкретным в зависимости от ситуации, от интонации, с которой был 
задан вопрос, от жестикуляции и позы задавшего вопрос человека и еще от массы 
сопутствующих семантически значимых факторов. Ведь и означать он может 
буквально все, что угодно: от нейтрального любопытства по поводу конкретного 
предмета (скажем, детали какого-то механизма) до общей оценки конфликтной 
ситуации с параллельным выражением готовности в нее вмешаться; от выражения 
презрения по отношению к человеку или поступку до прямой угрозы в адрес 
«неправильно себя ведущего» оппонента. Следует также учесть и то обстоятельство,
 что в большинстве случаев вопрос этот является, по сути, риторическим и 
никакого ответа (по крайней мере, вербального и коммуникативно 
ориентированного) вовсе не подразумевает. Он есть выражение определенного 
аттитюда и
    
Архаика и современность

347

связанной с ним готовности к действию, и в задачу участников ситуации входит 
никак не понимание прямого смысла вопроса, а, напротив, оценка спектра стоящих 
за вопросом значений и соответственная модуляция исходной ситуации.
    Во-вторых, слово в матерной речи выступает почти исключительно в 
инструментальной и коммуникативной функции — функции сигнала, побуждения к 
действию, предостережения, маркера определенного эмоционального состояния и т.д.
 Номинативная его функция сведена к минимуму. Оно эмоционально насыщено и даже 
перенасыщено, если сравнивать его со словом в обычной, нематерной речи. В ряде 
случаев никаких иных смыслов, кроме чисто эмоциональных, оно и вовсе не несет. 
Мат — это возведенная в статус речи система междометий, «подражающая» 
грамматической структуре обычного языка, способная наделить собственные речевые 
единицы функциями частей речи, частей предложения и т.д., но не существующая в 
качестве фиксированного «свода правил». Это смутное воспоминание языка о его 
давно забытом изначальном состоянии. В этом смысле следующая цитата из 
упоминавшейся уже фундаментальной статьи Б.А. Успенского вполне может быть 
принята как метафора характерного для воинов-псов речевого поведения:
    Итак, матерная брань, согласно данному комплексу представлений (которые 
отражаются как в литературных текстах, так и в языковых фактах), — это «песья 
брань»; это, так сказать, язык псов или, точнее, их речевое поведение, т.е. лай 
псов, собственно, и выражает соответствующее содержание. Иначе говоря, когда 
псы лают, они, в сущности, бранятся матерно — на своем языке; матерщина и 
представляет собой, если угодно, перевод песьего лая (песьей речи) на 
человеческий язык.
[Успенский 1997: 113-114]
    Но — только как метафора. Потому что псы не «бранятся» или, по крайней мере,
 бранятся не всегда. Они просто так «разговаривают». Другое дело, что в 
пределах собственно «человеческой» территории их речь, как и прочие формы 
свойственного им поведения, не может восприниматься иначе как брань. И 
матерщина не есть перевод песьей речи на человеческий язык: она сама и есть — 
песья речь.
    Еще одним тому свидетельством является подмеченная большинством 
исследователей, но никем, по моим сведениям, до сей поры удовлетворительно не 
объясненная особенность матерной речи — склонность большинства говорящих