| |
магически — с этой точки
зрения воины-псы, помешенные в маргинальную хто-ническую зону, также мертвы),
неизменными спутниками которого являются два волка, Гэри и Фрэки, «Алчущий» и
«Пожирающий». Сюда же следует отнести боевой амок Кухулина, при котором он
страшным образом искажается и приобретает невероятные воинские качества, боевое
бешенство Ахилла и т.д. Украинское слово скаженный, означающее «невменяемый»,
этимологически четко выводит на смысловое поле искажения, отступления от всего
«нормального», «человеческого»
Архаика и современность
341
мотиву бессмысленности принесенной жертвы и т.д. В европейской культуре
последних двухсот лет наблюдается устойчивая тяга к эволюции формульного образа
не боящегося смерти и боли юного воина в не менее формульный образ
мальчика-солдата, невинной и бессмысленной жертвы войны1. Однако тот факт, что
тема продолжает оставаться актуальной и мифотворчески активной, позволяет
воспринимать эти «эмоциональные модификации» именно как модификации устойчивого
культурного сюжета.
3. ИСХОДНАЯ АМБИВАЛЕНТНОСТЬ ПЕСЬЕГО/ВОЛЧЬЕГО СТАТУСА
Таким образом, песий/волчий статус является исходно амбивалентным с точки
зрения как его носителей, так и всего культурного сообщества, маргинальной
частью которого является соответствующая половозрастная группа. С одной стороны,
принадлежность к «людям-псам» или «людям-волкам» есть непременная стадия
развития и становления всякого взрослого мужчины, предшествующая
«полноправному», «зрелому» возрастному статусу, обрамляющая и предваряющая
инициационные испытания и сама в широком смысле слова являющая собой инициацию.
Как таковая она не может не носить определенных положительных коннотаций,
связанных в первую очередь с молодостью, силой, агрессивностью и постоянной
боеготовностью, а также с особого рода «божественной озаренностью», «боевым
бешенством», презрением и готовностью к смерти и к боли, как с непременными
атрибутами маскулинности, положительно маркированными культурной традицией и
желательными во всяком взрослом мужчине инвариантными нормативами поведения.
С другой стороны, данные стереотипы поведения для взрослых мужчин являются
территориально и магически обусловленными и рассматриваются как однозначно
положительные только на вполне определенной воинской/охотничьей территории
Дикого поля; проявление же их на «магически чужеродной» территории совместного
проживания чревато нарушением действующих здесь правил и даже лишением более
высокого мужского статуса.
1 Хочу выразить благодарность за ряд интересных наблюдений, связанных
с этой темой, Д В Михелю [Михель 2000] Автор выводит эти изменения на общую
модификацию отношения к человеческому телу в европейской культуре XVII—XX веков
и отношения к солдату как к телесной реальности в частности (начиная с
невероятно позднего появления в Европе института полевых юспшалей и
военно-медицинской службы вообще - и i i )
342
В. Михайлин. Тропа звериных слов
Соответственно признаки «волчьего» поведения, и гом числе и речевого, могут
маркировать действующее или говорящее лицо как положительно, так и отрицательно.
В территориально-магической ситуации Дикого поля демонстрация «волчьих» манер
или «волчьего» речевого поведения, несомненно, имеет целью повысить статус
говорящего/действующего лица. Подобная ситуация может иметь место не только на
реальной «волчьей» территории. Магически «выгороженная» из обычного культурного
пространства территория праздника также допускает, а зачастую и подразумевает
неприемлемые в обычных условиях поведенческие стереотипы, и демонстрация
откровенно, «запредельно» маскулинного, табуированного в обыденной жизни
поведения, будучи обусловлена и ограничена ритуалом, может играть положительную,
благотворную и даже сакральную, благословляющую роль. Так же и в конфликтной
ситуации (мужчина-мужчина), участники которой остро нуждаются в адекватных
способах магического «подавления» соперника, нормы «культурного» общежития
вполне могут отойти на задний план, освободив место привычным формам
демонстрации агрессии в ее «неприкрытом», «волчьем» виде. Обычное стремление
исключить при этом из конфликтной ситуации всех «магически несовместимых» с ней
участников и все «магически несовместимые» обстоятельства проявляется как в
поиске более адекватного места разрешения конфликта (от бытового «выйдем,
поговорим» до негласного, но строго кодексного запрета дуэлей в помещении,
особенно в жилом [см.: Рейфман 2002; Востриков 1998]), так и в подборе
«адекватных» участников конфликта (количественные ограничения — «один на один»,
практика секундантства в дуэли; качественные ограничения — предпочтительность
равных по возрастному статусу участников и практически безусловное исключение
женщин и детей). Сам конфликт, таким образом, ритуализируется, «разыгрывается»
согласно определенным правилам и — подобно празднику — «выгораживается» из
обыденного культурного пространства, не разрушая его и не подрывая основ
действующей здесь «мирной» магии.
С другой стороны, «собачий» статус является социально неадекватным с точки
зрения действующих в обыденном культурном пространстве норм. «Волкам» и «псам»
не место на «человеческой» территории, для
|
|
