| |
ходившийся на
октябрь—ноябрь, именовался Varkazana, то есть «месяц людей-волков»...
[Иванчик 1988: 43]
1 Отсюда расшифровка загадочной фразы о том, что фению, наряду с прочими
льготами, положено «содержание щенка или кутенка во всяком (крестьянском. — В.М.
) доме с Соуина по Бальтинну», то есть всякий дом обязан принять и кормить с
ноября по май одного фения-«пса». См.: [Gregory, 1987: 146]. Подробнее о
сезонной мотивации маршнальных воинских практик см. в главе «Территориальная
динамика и проблема "отеческих могил"» «скифского» раздела книги.
Архаика и современность
339
Итак, в общей для всех индоевропейцев (и, вероятно, не только для них)
системе воспитания и перехода из одного социально-возрастного класса в другой
всякий мужчина непременно должен был пройти своеобразную «волчью» или «собачью»
стадию Эта стадия имела откровенно инициационныи характер, и результатом ее
прохождения становилось резкое повышение социального статуса, включавшее
очевидно, право на брак, на зачатие детей и на самостоятельную хозяйственную
деятельность (то есть на деятельность прокреативную и созидательную), а также,
что существенно важно в нашем случае, право на ношение оружия в черте поселения,
а не только за его пределами Основой племенной демократии является право
голоса для всех мужчин, имеющих право носить оружие в черте поселения, то есть
пользующихся уважением и доверием остальных правомочных членов племени В то же
время поступки, не совместимые со статусом взрослого мужчины, который обязан (в
зоне «семейного» проживания) подчинять и контролировать агрессивные инстинкты,
влекут за собой возвращение в «волчий» статус, каковой в данном контексте не
может не рассматриваться как асоциальный и позорный Воины-псы на все время
своих ликантропических метаморфоз обязаны жить на периферии культурного
пространства, то есть исключительно в мужской магической зоне, не нарушая
«человеческих» границ, но ревностно их оберегая от всякой внешней опасности
Фактически, согласно архаической модели мира, они вытесняются в хтоническую
зону, в зону смерти, отчего мотив оборотничества и приобретает в отношении к
ним такую значимость Попытка войти на «человеческую» территорию рассматривалась
бы в таком случае как осквернение этой территории, как нарушение всех
человеческих и космических норм, как насилие над «нашей» землей,
землей-кормилицей, Землей-Матерью Вернуться к человеческой жизни в новом
статусе взрослого мужчины «пес» может, только пройдя финальную стадию обряда
инициации, равносильную обряду очищения В Спарте бывшие «волки» претерпевали
весьма болезненные испытания, заливая своей кровью жертвенник Афродиты (sic1),
— и только после этого получали право именоваться мужчинами, жениться и
заводить детей, носить настоящее боевое оружие и ходить в бой не «стаей», а в
строю фаланги Напомню, что «волков» спартанцы пускали в бой перед фалангой,
вооруженных (помимо «песьего бешенства»1) только легким метательным оружием
Кстати, возрастной принцип построения сохранялся и в самой фаланге
1 Вопрос о функциях боевого бешенства и о связи его с «волчьими > воин
скими традициями представляет особый интерес Напомню о скандинавских берсерках
и о фадиции возводящей и\ш Одина к одг - глаголу означавшему
340 В. Михайлин. Тропа звериных слов
Дифференциация, строго увязывающая мужской и воинский статус со «сроком
службы», вообще характерна для европейских военных и военизированных структур —
вплоть до отечественного армейского института «дедовщины», где первые полгода
службы, находясь в статусе «молодого» или «духа», новобранец практически не
имеет никаких прав и вообще не считается «человеком», зато последние полгода,
состоящие из одних только прав, не обремененных почти никакими обязанностями,
если не считать ритуального и реального «воспитания» «молодых», посвящены
гипертрофированной идее «дембеля», то есть именно своеобразно переосмысленного
«храма и дома». При этом большая часть времени и сил уходит на подготовку и
демонстрацию внешней атрибутики приобретенного маскулинного статуса, не имеющей
вне сугубо армейского контекста практически никакой реальной ценности
(«дембельский альбом», особый стиль ношения формы, а также подготовка
специфически маркированной, на откровенном, фарсовом нарушении устава
построенной «дембельской» формы, в которой «положено» появляться перед родными
и близкими).
Здесь же имеет, на мой взгляд, смысл вспомнить и об устойчивой традиции,
которая прочно связывает воинские подвиги с молодостью и акцентирует внимание
на смерти молодого воина — как бы эта смерть ни интерпретировалась в
зависимости от конкретного культурно-исторического контекста. Элегии Тиртея,
воспевшего в VII веке до н.э. героическую смерть молодых спартанцев как их
непременный воинский долг перед более старшими товарищами по оружию, стоят у
истока этой европейской (литературной) традиции. Но и по сию пору в искусстве
(особенно в популярном, эксплуатирующем готовые социальные мифы, и в
сознательно мифотворческих традициях, вроде соцреализма, нацистски
ориентированного немецкого искусства «Blut und Boden» и сходных традиций в
других национальных культурах) патетический мотив смерти молодого бойца не
теряет привлекательности. В современной культурной традиции он все больше и
больше теряет «героическую» составляющую и приобретает выраженную тягу к жанру
плача, к
священное бешенство. Сам Один изначально — бог «мертвой охоты», дружины мертвых
воинов (смерть в данном случае вполне может пониматься
|
|
