мой своей прокреативной специфичности предполагает участие в 
магических обрядах обоих полов. Более того, в целом ряде достаточно архаичных 
земледельческих культур (от африканских до славянских) существуют 
земледельческие работы, воспринимаемые как чисто женские (у русских — жатва и 
вообще сбор урожая). Собственно говоря, земледельческая магия — это магия по 
преимуществу женская. Так что, если и возникали на основе земледельческих 
магических ритуалов какие-либо резко табуированные ре-
     ' О связи между социально-половыми и территориально-магическими факторами 
на ранних стадиях становления человеческих культур см (Михай-лин 1999]
    
Архаика и современность	335
чевые или поведенческие практики, они никак не могли быть ориентированы на 
исключительно мужскую половину населения. Скорее на данной почве возможна 
обратная, «гинекоцентрическая» ситуация. Употребление же мужской обсценной 
лексики в ритуалах, так или иначе связанных с культами плодородия (сезонные 
празднества, свадьбы и т.д.), носит, на мой взгляд, характер относительно 
поздний и основано на уже сложившихся табуистических кодах, за счет которых 
можно в магически «экстерриториальной» ситуации праздника подчеркнуть 
маскулинный статус участников.
    Территорией чисто мужской, исключающей всякое «законное» женское 
присутствие, практически во всех известных культурах всегда были территории 
охотничья и воинская — то есть территории либо неосвоенной, но знакомой природы,
 отношения с которой выстраиваются на договорных и паритетных началах (охота), 
либо среды откровенно чужой, хтонической и магически враждебной (война). Эти 
территории всегда рассматривались как маргинальные по отношению к магически 
понимаемому культурному центру, к которому непосредственно примыкали территории 
«женской», освоенной природы. Этот же «фронтир» изначально был и мужской 
пищевой территорией, при входе на которую каждый мужчина автоматически терял 
«семейные» магические роли, существенные для «совместных» территорий (отец, сын,
 муж, глава семейства), и приобретал взамен роли чисто маскулинные, характерные 
для агрессивного и монолитного в половом отношении мужского коллектива (охотник,
 воин, ратный или охотничий вождь).
    Итак, предположим, что базовой магической территорией для возникновения 
мужского табуистического кода (на всех остальных территориях воспринимаемого, 
естественно, как обсценный во всех ситуациях, кроме сугубо ритуальных) была 
периферийная по отношению к культурному центру охотничье-воинская территория. 
Можем ли мы найти какие-то основания для особой роли именно пса (или волка, 
магически с псом совместимого) и именно на этой территории, основания, которые 
дали бы нам возможность возводить нынешнюю «маскулинность» мата к древним 
мужским ритуалам?
    Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся от области 
филоло-го-культурологических штудий к области этнографии и антропологии. Дело в 
том, что для всего индоевропейского ареала (от кельтов до индоиранцев и от 
германцев до греков и римлян, а также для многих других, не-индоевропейских 
народов) давным-давно доказано существование воинских мужских союзов, члены 
которых не только называли, но и считали себя именно псами/волками. В 
снабженной весьма представительной библиографией по интересу-
    
336	В. Михайлин. Тропа звериных слов
ющему нас вопросу работе с показательным названием «Воины-псы. Мужские союзы и 
скифские вторжения в Переднюю Азию» А.И. Иванчик пишет:
     Мужские союзы и связанные с ними ритуалы и мифы хорошо изучены для 
германской, индоиранской, греческой, латинской и кельтской, а также 
балто-славянской традиций. В результате проведенных исследований установлена 
огромная роль, которую играл в мужских союзах образ пса-волка. Покровитель 
мужского союза, бог-воитель, почитался именно в этом образе, однако для нас 
гораздо важнее, что все члены союза также считались псами-волками. Инициация 
молодых воинов состояла в их магическом превращении в волков (обряд происходил 
с применением наркотических или опьяняющих веществ), которые должны были 
некоторое время жить вдали от поселений «волчьей» жизнью, то есть воюя и грабя. 
Особенно хорошо этот обычай сохранился в спартанских криптиях; совершенно 
аналогичную инициацию в качестве волка-убийцы и грабителя проходит, прежде чем 
стать полноценным воином, и молодой Синфьотли в саге о Вольсунгах. Инициация 
ирландского героя Кухулина, в результате которой он обрел свое имя, означающее 
«Пес Кулана» (смена имени обычна при инициациях), состояла в том, что он 
исполнял при божественном кузнеце Кулане обязанности сторожевого пса, то есть 
сам превращался в него. С этим можно сравнить осетинский нартовский сюжет о 
превращении Урызмага в пса и участие небесного кузнеца в закаливании нартовских 
героев. Очевидно, с тем же представлением связана индоевропейская правовая 
формула, согласно которой совершивший убийство человек «становится» волком, из 
которой потом развились закрепленные за этим словом значения «человек вне 
закона, преступник», придающие ему пейоративный оттенок.
[Иванчик 1988:40-41]
     Примеры на данную тему можно множить едва ли не до бесконечности,