| |
«человеческой» территории, рассмотрение особенностей функционирования обсценных
речевых практик в различных социальных контекстах и т.д.) логически связаны с
этой первой, непосредственно из нее вытекают и будут рассмотрены в
соответствующих разделах работы1.
1. «ПЕСЬЯ ЛАЯ». РУССКИЙ МАТ КАК
ТЕРРИТОРИАЛЬНО (МАГИСТИЧЕСКИ)
ОБУСЛОВЛЕННЫЙ МУЖСКОЙ
РЕЧЕВОЙ КОД
Ключом к решению проблемы происхождения системы русских обсценных речевых
практик мне представляется одна весьма
1 Данная работа была первой в серии статей, составивших основу этой
книги
Архаика и современность 333
существенная характеристика русского мата, роднящая его едва ли не со всеми
аналогичными по характеру явлениями, существующими в других языках. Речь идет о
строгой (в исходном состоянии) половой привязанности соответствующих форм
речевого поведения. Мат есть непременная принадлежность всякого чисто мужского
коллектива: в женскую среду мат начал проникать сравнительно недавно, а
относительно широкая распространенность практик матерного говорения в смешанных,
муже-женских коллективах и вовсе есть завоевание последних двух или трех
десятилетий (речь не идет о практиках, имеющих то или иное отношение к ритуалу).
Фактически каждый исследователь, занимавшийся данной темой, непременно отмечал
эту особенность, однако до сей поры никто даже и не попытался сделать следующий
шаг — принципиально увязать как происхождение мата, так и его семантические
особенности со специфическими тендерными условиями его социально-речевого
существования.
Большинство наших — да и не только наших — исследователей настолько прочно
подпали под обаяние, с одной стороны, идеи о связи мата с древними культами
плодородия, а с другой — бахтин-ского мифа о карнавале, что всякий не
укладывающийся в данную систему видения материал по большому счету просто
отсекается от основной линии проводимых исследований. Так, у того же Б.А.
Успенского читаем: «...в Полесье считают, что именно женщинам нельзя
материться: матерщина в устах женщин воспринимается как грех, от которого
страдает земля ...; в то же время для мужчин это более или менее обычное
поведение, которое грехом не считается» [Успенский 1997); далее автор, опуская
вопрос о «сцепленности» мата с полом говорящего, сразу выходит на связь
матерной брани с культом земли. А о попытке В.И. Жельвиса (чья монография1
вообще отмечена, с одной стороны, обилием разнообразнейшего и весьма
интересного материала, а с другой — крайней беспомощностью в теоретическом
осмыслении оного) обосновать исключительно мужской характер мата тем, что в
некой условной древности женщины не допускались на чисто мужские ритуалы,
связанные при этом именно с культом плодородия, можно сказать лишь одно: она
весьма характерна для общего уровня книги.
Итак, в отечественной традиции мат — явление, жестко сцепленное с полом
говорящего; это своеобразный мужской код, употребление которого обставлено
рядом достаточно строгих еще в недавнем прошлом правил. Происшедшее в XX веке
изменение речевого статуса мата является темой отдельного разговора, а потому в
дальнейшем, рассуждая о связанной с матом системе
[Жельвис, 1997].
334
В Михсшлин Тропа звериных с юв
табу, я буду иметь в виду традиционно сложившуюся речевую ситуацию.
С тем, что мат и как явление, и как набор отдельных устойчивых речевых
конструкций и «форм говорения» имеет самое непосредственное отношение к тем или
иным магическим практикам, также вроде бы никто не спорит. Проблема ставится
иначе: к каким именно магическим практикам восходит мат и можем ли мы, опираясь
на его наличное состояние, попытаться эти практики реконструировать.
Мат есть прерогатива мужской части русского (и русскоговорящего)
народонаселения. Следовательно, поиск гипотетических ритуальных моделей можно с
самого начала сузить сферой чисто мужской ритуальности. Существенно также
помнить, что всякая основанная на табуистических практиках магистика непременно
имеет жесткую территориальную обусловленность (причем территория здесь также
понимается не столько в топографическом, сколько в магнетическом плане1). То,
что можно и должно делать в лесу, зачастую является предметом строгого
табуистического запрета на территории деревни, а тем более в поле действия
домашней магии. Следовательно, сфера нашего поиска может быть сужена не только
исходя из социально-половой принадлежности носителей соответствующих речевых
практик, но и исходя из территориально-магнетической привязанности этих практик.
Какие же культурные зоны могли и должны были считаться чисто мужскими,
противопоставляясь по этому признаку зонам «женским» или «общим» и являя тем
самым основания для табуистических запретов? Вряд ли в данном контексте можно с
достаточными на то основаниями вести речь о зонах в той или иной степени
«окультуренной» природы, о зонах, земледельчески освоенных (сад, огород, поле,
виноградник и т.д.). Между тем земледельческие ритуалы и связанная с ними магия
плодородия жестко привязаны именно к этим территориям, а земледельческая магия
в силу с
|
|
