| |
исходили из совершенно разных
представлений о сути атлетических состязаний и о природе человека вообще. Но с
ходом времени, стартовав из разных точек, две эти традиции привели примерно к
одной и той же роли спорта в обществе.
К Аполлоновым лярвам.
Накануне вылета в Гетеборг, где 19 мая 2004 года должен был состояться
финальный матч за кубок УЕФА, марсельский футбольный клуб в полном составе,
вместе с тренерской группой, отправился в церковь и поставил свечи за грядущую
победу. Свечи не помогли: Марсель проиграл Валенсии 0:2. Навряд ли господь бог
предпочел католиков-испанцев католикам-французам по той причине, что среди
последних было слишком много мусульман. Хотя сам порыв — пойти и помолиться
чужому богу ради победы в состязании — настолько проникнут позднеантичным духом,
что вялым имперским язычеством от него разит за версту.
Впрочем, самое главное, что зрители не ушли разочарованными, некоторые
девушки даже плакали. А если девушки плачут, значит, Аполлон хоть немного, но
жив и худо-бедно распределяет из-под очередной своей маски нечаянное счастье:
кому пусто, кому густо.
АРХАИКА И СОВРЕМЕННОСТЬ
РУССКИЙ MAT
КАК МУЖСКОЙ ОБСЦЕННЫЙ КОД:
ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ
И ЭВОЛЮЦИЯ СТАТУСА1
Исходный вид ключевой для современного русского мата формулы (ёб твою мать
из пёс ёб твою мать), как представляется, не вызывает возражений среди
современных исследователей русских обсценных речевых практик. После базовых
статей Б.А. Успенского, опубликованных затем в «Избранных трудах» в качестве
единой фундаментальной работы [Успенский 1997], этот тезис вроде бы никем
всерьез не оспаривался. Однако выстроенная Б.А. Успенским система доказательств,
приводящая в итоге к ключевой для этого автора гипотезе о происхождении и
этапах становления русского мата, нуждается, на мой взгляд, в серьезной
корректировке.
Напомню вкратце, о чем идет речь. Б.А. Успенский выводит исходную формулу
из отразившегося в различных мифологических системах брака Бога Неба (или
Громовержца) и Матери-Земли, с последующей травестийной заменой Громовержца на
его извечного противника, хтоническое божество, принявшее обличье пса, а затем
с заменой Матери-Земли на мать собеседника. Впоследствии в результате редукции
исходной формулы происходит переосмысление субъекта действия и, поскольку
глагольная форма ёб может соответствовать любому лицу единственного числа,
имеет место замена третьего лица (пёс) на первое.
Объем приведенных автором доказательств в пользу возможности каждого из
названных выше этапов эволюции исходной формулы впечатляет. Однако позволю себе
один-единственный вопрос: по какой такой причине извечный противник Громовержца,
традиционная иконография которого предполагает в первую очередь отнюдь не
собачьи, но змеиные ипостаси, именно в данном контексте принимает вид пса,
причем принимает его неизменно и формульно? Очевидно, желая упредить подобного
рода вопросы, Б.А. Успенский специально посвятил одно из двух приложений к
основному корпусу статьи многочисленным, отразившимся в самых разных
мифологических системах змеино-собачьим параллелям. К приведенным в приложении
фактам у меня никаких претен-
1 Первая публикация: |Михайлин 2000]; повторная публикация: [Михай-лип
2005с]. Для данною издания гексг был переработан и дополнен.
332
В Михайлин Тропа звериных слов
зий нет — кроме того, что все они, вместе взятые, ровным счетом ничего не
доказывают. Собака является основным зооморфным фигурантом во всех без
исключения индоевропейских инвективных практиках (сам же Б.А. Успенский
обосновывает этимологическую близость слов пёс и пизда, возводя их к
праславянскому глаголу *pisti со значением «ебать»), и такое исключительное
внимание должно быть, на мой взгляд, обосновано чем-то более существенным,
нежели одна только возможность мифологической метаморфозы змея в пса — тем
более что сам змей в обсценной лексике представлен куда более скромно.
Развивая «собачью» тему, Б.А. Успенский пишет: «В наши задачи не входит
сколько-нибудь подробное выяснение причин, определяющих соответственное
восприятие пса; детальное рассмотрение этого вопроса увело бы нас далеко в
сторону. Отметим только возможность ассоциации пса со змеем, а также с волком:
как змей, так и волк представляют собой ипостаси "лютого зверя", то есть
мифологического противника Громовержца ... и вместе с тем олицетворяют злое,
опасное существо, враждебное человеку. Для нас существенно, во всяком случае,
представление о нечистоте пса, которое имеет очень древние корни и выходит
далеко за пределы славянской мифологии» [Успенский 1997: 117].
Именно рассмотрение данного вопроса — о причинах настолько четкой
ассоциации обсценных речевых практик с псом, что даже сами названия
соответствующего речевого поведения в ряде славянских языков имеют четко
выраженные «собачьи» этимологии, — я и ставлю первой и ключевой задачей данной
работы. Дальнейшие задачи (обоснование магической «нечистоты» пса и
табуированности соответствующих речевых и поведенческих практик н
|
|
