о-своему любезны богам и склонны 
нарушать божественные установления. Однако Пелопс помещен по правую руку от 
стоящего в центре Зевса, что напрямую связывает его с находящейся в Зевесовой 
воле 6(хт|, справедливостью. Правая рука Зевса «не связана»; Эномай же стоит по 
левую руку от бога, и рука эта «связана» складками одежды. Таким образом, можно 
не сомневаться в том, кто выйдет победителем в состязании. Однако все участники 
композиции стоят, сидят и лежат в «правильных» позах, их лица не искажены, а 
телам несвойственна излишняя динамика. Перед нами игра по правилам, все 
участники которой — люди, и судьей здесь выступает Зевс, гарант и носитель 
6ixr|-
    На западном, тыльном фризе храма — весьма популярная в греческом искусстве 
сцена битвы между кентаврами и лапифами. В центре этой композиции стоит Аполлон,
 и сама композиция отмечена нарочитым, почти эллинистическим динамизмом: 
искаженные лица кентавров, «нечестные» приемы борьбы (один из кентавров 
вцепился гречанке в волосы, она в ответ выкручивает ему ухо; другой, пытаясь 
высвободиться из вполне профессионально изображенного и весьма характерного для 
панкратия захвата за шею на удушение, кусает руку противника1)- Сам сюжет, 
связанный с на-
         1 При всей вольности правил панкратистов наказывали за укус и за 
попытку порвать противнику рот или выдавить глаз. Спартиаты, которые считали 
эти приемы вполне допустимыми, крайне редко принимали участие в этом виде 
программы. Интересно, что тот же прием — выкручивание уха кентавру — 
демонстрирует лапиф на одной из метоп с южной стороны Парфенона, при общей 
борцовской (панкратий) грамотности проведенного кентавром захвата за Hoiy и 
параллельного «на грани фола» захвата за кадык
    
Греки	323


рушением правил гостеприимства кентаврами, чья не-челове-ческая природа 
проявилась в неумении пить вино «как должно» (то есть «известною мерой»), 
маркирует дикий, не-человеческий агон, в котором люди вовлечены в битву без 
правил с хтонически-ми созданиями. И «судит» этот бой, опустив «связанную» 
левую руку с зажатым в ней луком и вытянув правую, сам Аполлон.
    Таким образом, храм фактически маркирует место перехода из зоны 
«аполлонического беспредела» в зону «Зевесова контроля», где даже «нечаянная» 
удача, вроде той, что сопутствовала Пелопсу на чужой для него земле, будет 
введена в рамки определенных правил и «распределена» по «справедливости».
    Аполлон и все, что с ним связано, маркирует выход за пределы собственно 
«человеческой» зоны и чреватое неожиданными поворотами судьбы «героическое» 
счастье, которое может добыть в этой зоне человек. Так, дельфин, которого в 
Европе традиционно считают едва ли не атрибутивным животным Диониса, может 
оказаться таковым исключительно в силу интерпретативного недоразумения1. Но 
именно это животное в культуре греческого симпо-зия служит одним из маркеров 
«игривого», «мальчишеского»,
       1 Возникшего, в первую очередь, из-за эпизода с превращением в дельфинов 
пленивших Диониса пиратов. Однако даже сам смысл этого превращения может быть 
сугубо «аполлоническим». Дионис — божество «городское», связанное с 
выгороженным из обыденного пространства «аполлоническим» праздничным 
пространством, доступным не столько проходящим инициацию юношам, сколько 
«игривым мужам», которые на время совершают экскурсию в аполлоническое. В этом 
смысле Дионис может оказаться божеством, исходно «подчиненным» Аполлону, 
возможно, на правах одной из его ипостасей (ср. общую совместимость этих двух 
культов в Дельфах). Корень же del-/tel-, исконно связан именно с Аполлоном 
(Делос, Дельфиний, Дельфы, Тельфуса) (см.: [Рабинович 1995: 103-104], примеч. к 
стиху 400 гимна Аполлону). Впрочем, источником этого интерпретативного 
недоразумения могут быть сами же греки, поскольку в городских культурах IV—V 
веков до н.э. после триумфального взлета городских дионисийских культов в 
противовес аристократическим (сельским) аполлоническим, значительное число 
сугубо аполлонических функций «поменяло покровителя» и в дальнейшем 
воспринималось как дионисий-ские. В этой связи представляется важным контраст 
традиционной иконографии Аполлона, носящей откровенно юношеский характер, с 
традиционной иконографией «безумствующего бородатого мужа» Диониса, как и то 
обстоятельство, что «поздний» Дионис постепенно приобретает откровенно 
юношеские черты.
11*

324

В Михайлин   Тропа звериных слов

TtaiSixoc, (то есть не-взрослого, безответственного) состояния. В этой связи 
напомним примечательный рисунок на одном красно-фигурном псиктере1, где шестеро 
взрослых бородатых мужей в полном