| |
обновил» Геракл после убийства Авгия и Молиони-дов; Пифийские
были основаны в ознаменование убийства Аполлоном Пифона; Истмийские — в память
о бросившейся в море с младенцем Меликертом на руках Ино либо же в память об
истреблении Тесеем здешних разбойников; Немейские — в память о гибели Офельта
от укуса змеи. То же касается и мелких местных игр, в том числе и проводившихся
на окраинах эллинизированного мира. Так, жители этрусского города Атилла,
которые забили в середине VI века камнями группу фокейцев, вынуждены были — по
совету дельфийского оракула — учредить в память об убитых атлетические
состязания, чтобы избавиться от совершенно демонических по описанию напастей
Также и жители
314
В. MuxaiuiiH. Тропа звериных с.юв
В качестве основной мотивации этой бли зости выдвигалось структурное сходство
атлетических состязаний1 с человеческим жертвоприношением и с известными в
погребальной обрядности некоторых культур дивинационными практиками, целью
которых было стремление выявить и наказать «виновного в смерти», даже если эта
смерть наступила от естественных причин. Однако лучшим опровержением такого
рода мотиваций является аргумент, выдвинутый Майклом Полякоффом в книге «Боевые
виды спорта в Древнем мире» [Poliakoff 1995]: древнегреческие атлетические
состязания были принципиально бескровны2, а те из них, которые с некоторой
натяжкой можно отнести к «боевым», даже не входили изначально в программу
Олимпийских игр. По большинству источников первым и долгое время единственным
видом состязаний был простой бег на один стадий, и победитель в этом виде
спорта традиционно давал олимпиаде свое имя. Борьбу в олимпийскую программу
ввели только в 708 году до н.э., то есть почти через 70 лет после олимпиады 776
года, считавшейся первой; кулачный бой — еще через двадцать лет, а панкратий,
самый универсальный из «боевых» видов древнегреческого спорта, лишь в 648-м.
Впрочем, все противоречия снимаются легко и гладко, если мы перестанем
видеть в атлетических состязаниях «в честь» усопшего какие бы то ни было
рефлексы кровной мести или кровавого же
италийского городка Темеса, забившие камнями одного из спутников Одиссея,
который изнасиловал местную девушку, страдали от набегов не похороненного
должным образом мертвеца (коего римляне назвали бы лярвой) до тех пор, пока
проезжающий мимо Евгим Локрийский, только что одержавший в Олимпии свою третью
по счету победу (речь идет о 472 г. до н.э.), не победил залож-ного мертвеца в
честном, один на один, кулачном бою и не загнал его в море (Paus., VI 6, 3).
1 В особенности это касается тех видов античного «спорта», которые лег
ко заподозрить в близости к боевым искусствам: кулачного боя, борьбы, пан-
кратия; вооруженного поединка «до первой крови», описанного у Гомера и
близкого к италийским гладиаторским боям на похоронах.
2 Полякофф не причисляет к таковым гладиаторские бои. Спорт и атле
тику он определяет как «вид деятельности, при которой индивид физически
соревнуется с другим индивидом в состязании, основанном на принятых пра
вилах и процедурах, с непосредственной целью достичь успеха в этом состя
зании, причем критерии, по которым определяется победитель, отличны от по
вседневных», и тут же особо оговаривает, что война — применительно к
античности — естественным образом попадает в число повседневных практик.
Гладиаторские бои, впрочем, навряд ли можно причислить к повседневным
воинским практикам: это практика сугубо праздничная, принципиально вы
ключенная из повседневного пространства. Однако М Полякофф не сосредо
точен на жестком разделении праздничного и повседневного «пространств»,
отчего ему для доказательства непричастности спорта к человеческим жертво
приношениям и приходится и/пи на замысловатые логические ходы.
Греки 3 1 5
приношения душе умершего, а попытаемся разглядеть в них элемент праздничного
перераспределения фарна1. Смерть, как и было сказано выше, есть явное нарушение
социального баланса, требующее пересмотра всей сложившейся системы отношений.
Если же покойный занимал значимую социальную позицию и аккумулировал
значительное «количество счастья», то и пересмотр этот должен быть обставлен
как событие значимое. Однако смерть статусного человека, наступившая от
естественных причин в пределах статусной территории, влияет на распределение
фарна исключительно в рамках той общины (родовой и соседской), к которой он
принадлежал при жизни. Здесь претенденты на долю покойного и механизмы передачи
очевидны, и после «улаживания отношений» со «своими мертвыми» и
демонстративного выделения части фарна соседской общине (погребальные обряды,
поминальные трапезы и т.д.) основная его доля перераспределяется внутри семьи.
Другое дело — гибель внестатусная, происшедшая на маргинальной территории в
условиях, не позволяющих «прямой передачи счастья» по инстанции, в особенности
в тех случаях, когда покойный умер не от естественных причин.
В этом случае устроители похорон оказываются в сложной магнетической
ситуации, причем сразу по нескольким обстоятельствам. Во-первых, возникает
проблема «принадлежности счастья» покойного. Конечно, по крови он принадлежит к
определенному роду, но в маргинальном магнетическом контексте его удача
является част
|
|
