рна в первую очередь и определяется социальный статус архаического 
человека, а сохранение строгой иерархии статусов есть залог нерушимости 
коллективного «качества счастья»
    Однако любое архаическое сообщество строится и на другой, не менее 
непреложной закономерности на периодическом регламентированном изменении 
социальных статусов Каждый полноправный член группы2 проходит через 
последовательность сменяющих друг друга статусных модусов существования, 
проживает, примеряет на себя «все роли» — и всякий раз со сменой социальной 
роли изменяется и то «количество счастья», которое принад-
         1	Как живым, так и мертвым — предки <правильные мертвецы» суть глав
ный коллективный аккумулятор фарна
         2	Неполноправные (рабы, чужаки и тл ) как правило, по определению
вписаны в специфические маргинальные статусы выключенные из общей ста
тусной динамики что и является их главным от шчием от полноправных чле
нов группы
    
312

В. Михаилин. Тропа звериных слов

лежит ему по праву и которое позволяет ему свободно ориентироваться среди своих 
и чужих. При этом низшие полноправные статусы динамичны по определению — 
поскольку их доля в коллективном фарне минимальна, поскольку они откровенно 
«голодны» в плане доступа к ресурсам «счастья» и ориентированы на увеличение 
своей доли1. Старшие статусы, также участвующие в возрастной и статусной 
динамике, но обладающие большим «количеством счастья», являются ответственными 
хранителями коллективного фарна и как таковые не могут «выйти из статуса», не 
поставив под угрозу существование всей системы. Поэтому система жизненно 
заинтересована в жесткой регламентации такого рода «выходов», в строгом 
определении места и времени, предназначенных для «экскурсий во внестатусность», 
и в установлении четких (пусть и непохожих на обыденные) правил поведения 
«вышедших из себя» индивидов и групп.
    Так называемое «праздничное» поведение и отвечает всем этим требованиям.
    Праздник — это архаический механизм перераспределения фарна внутри 
социальной системы: место и время, когда для обеспечения социальной динамики 
вся группа на время выходит из строго расписанной статусной «сетки». Во время 
праздника подлежат пересмотру все без исключения социальные капиталы, и каждый 
член группы (индивидуальный или коллективный) заинтересован в демонстрации 
собственного «права на счастье». Подобная демонстрация канализируется в 
соответствующие (допустимые и принятые) формы праздничного поведения, 
предполагающие своеобразный сопоставительный «подсчет котировок». По окончании 
праздника вновь образовавшаяся конфигурация застывает и обретает непреложность 
и неподвижность — до следующего «прорыва в динамику».
    Механизмы праздничного «повышения котировок» весьма разнообразны: от 
обращенного к предкам2 преувеличенного восхваления покойного во время похорон 
до игр, демонстрирующих лихость и «удачливость», «фарт» играющих, от 
«праздничных ссор» с припоминанием давнишних обид и моральных долгов до 
вооруженных поединков. С этой точки зрения даже война есть в каком-то смысле 
состояние «праздничное», поскольку связана с выходом за рамки статусного 
поведения (и статусной территории) и с явственной «игрой на счастье». 
Напряженное внимание, с которым архаичес-
        1	Каковое, в свою очередь, возможно только при гарантированном сохра
нении «своей» системы.
        2	Или к тем инстанциям, череч которые осуществляется связь с предка
ми — вроде иранских фраварги-фраваши или скандинавских фюльгьи.
    
Греки

313

кие воители следили за разного рода предсказаниями и знамениями, колоссальное 
значение, которое они придавали внезапным «поворотам судьбы», есть прямое 
подтверждение этой гипотезы. Поединок перед сражением — это не способ избежать 
значительных людских потерь и решить дело малой кровью: такая его трактовка — 
не более чем относительно поздняя рационалистическая мотивация. Поединок есть 
способ «решить судьбу», определить неясный — между чужими — баланс удачи, 
боевого счастья. Именно поэтому один поединок (или гибель одного значимого 
бойца, потеря значимого артефакта, значимой позиции и т.д.) может решить исход 
целого сражения. Именно поэтому поединков может быть несколько: тогда перед 
нами своеобразные средства верификации полученного «речения судьбы» — или 
попытки отыграться, попробовать удачу еще раз.
3. ИГРЫ И ПОГРЕБАЛЬНАЯ ОБРЯДНОСТЬ
    То же касается и погребальной обрядности, где фарн перераспределяется между 
живыми и мертвыми членами одной и той же (как правило, кровнородственной) 
группы. Значимый живой, переходящий в загробный мир, должен покинуть 
соответствующую позицию в мире живых и обрести подобающий ему статус в мире 
мертвых — и оба эти действия сопряжены с «передачей счастья», при которой ни 
группа в целом, ни какая-либо из ее частей (живые, мертвые) не должны 
претерпеть ущерба.
    Исследователями неоднократно поднимался вопрос о генетической близости 
спортивных состязаний к погребальной обрядности, благо древние тексты дают нам 
к тому достаточно веские основания (стоит вспомнить хотя бы об устроенных 
Ахиллом после погребения Патрокла играх или об этиологических мифах практически 
всех известных нам древнегреческих атлетических игр, которые, как правило, 
учреждались в память о той или иной смерти1).
       1 В Олимпии особо почитался Пелопс, убийца Эномая и Миртила, по другому 
варианту их «во