времени; как снова зажегся свет, со мной творится что-то неладное.
Наступило молчание, потом послышался тихий голос Пауэлла:
— Со мной тоже. Ты что чувствуешь? Рыжая голова повернулась.
— Что-то неладно внутри. Все напряглось и как будто что-то колотится. Трудно 
дышать. Не могу стоять спокойно.
— Гм-м… А вибрацию ощущаешь?
— Какую вибрацию?
— Сядь на минуту и посиди спокойно. Ее не слышишь, а чувствуешь как будто 
что-то где-то бьется, и весь корабль, и ты вместе с ним. Есть, верно?
— Действительно. Что это, как ты думаешь, Грег? Может быть, дело в нас самих?
— Возможно. — Пауэлл медленно провел рукой по усам. — А может быть, это 
двигатели корабля. Возможно, они переходят на другой режим.
— Зачем?
— Для межзвездного прыжка. Может быть, он скоро начнется, и черт его знает, что 
это будет. Донован задумался. Потом сказал гневно:
— Если так, то пусть. Но хоть бы мы могли что-нибудь сделать! Унизительно 
сидеть вот так и ждать. Примерно через час Пауэлл посмотрел на свою руку, 
лежавшую на металлическом подлокотнике кресла, и с ледяным спокойствием 
произнес:
— Дотронься до стены, Майк.
Донован приложил ладонь к стене и сказал:
— Она дрожит, Грег.
Даже звезды как будто превратились в туманные пятнышки. Где-то за стенами, 
казалось, набирала силу гигантская машина, накапливая все больше и больше 
энергии для могучего прыжка.
Это началось внезапно, с режущей боли. Пауэлл весь напрягся и судорожным 
движением привскочил в кресле. Он еще успел взглянуть на Донована, а потом у 
него в глазах потемнело, в ушах замер тонкий, всхлипывающий вопль товарища. 
Внутри него что-то, корчась, пыталось прорваться сквозь ледяной покров, который 
становился все толще и толще…
Что-то вырвалось и завертелось в искрах мерцающего света и боли. Упало…
… и завертелось…
… и понеслось вниз…
… в безмолвие!
Это была смерть!
Это был мир без движения и без ощущений. Мир тусклого, бесчувственного сознания 
— сознания тьмы, и безмолвия, и хаоса.
И главное — сознания вечности.
От человека остался лишь ничтожный белый клочок — его «я», закоченевшее и 
перепуганное…
Потом проникновенно зазвучали слова, раскатившиеся над ним морем громового 
гула:
— На вас плохо сидит ваш гроб? Почему бы не испробовать эластичные гробы фирмы 
Трупа С. Кадавра? Их научно разработанные формы соответствуют естественным 
изгибам тела и обогащены витаминами. Пользуйтесь гробами Кадавра — они удобны. 
Помните… вы… будете… мертвы… долго… долго!..
Это был не совсем звук, но, что бы это ни было, оно замерло в отдалении, 
перейдя во вкрадчивый, тягучий шепот.
Ничтожный белый клочок, который, возможно, когда-то был Пауэллом, тщетно 
цеплялся за неощутимые тысячелетия, окружавшие его со всех сторон, и беспомощно 
свернулся, когда раздался пронзительный вопль ста миллионов призраков, ста 
миллионов сопрано, который рос и усиливался:
— Мерзавец ты, как хорошо, что ты умрешь!
— Мерзавец ты, как хорошо, что ты умрешь!
— Мерзавец ты…
Вверх и вверх по сумасшедшей спиральной гамме поднимался этот вопль, перешел в 
душераздирающий ультразвук, вырвался за пределы слышимости и снова полез все 
выше и выше…
Белый клочок снова и снова сотрясала болезненная судорога. Потом он тихо 
напрягся…
Послышались обыкновенные голоса — множество голосов. Шумела толпа, крутящийся 
людской водоворот, который несся сквозь него, и мимо, и вокруг, несся с бешеной 
скоростью, роняя зыбкие обрывки слов:
— Куда тебя, приятель? Ты весь в дырках…
— В геенну, должно быть, но у меня…
— Я было добрался до рая, да Святой Пит, что с ключами…
— Ну нет, он-то у меня в кулаке. Делывали мы с ним всякие делишки…
— Эй, Сэм, сюда!..
— Можешь замолвить словечко? Вельзевул говорит…
— Пошли, любезный бес? Меня ждет Са…
А над всем этим бухал все тот же раскатистый рев:
СКОРЕЕ! СКОРЕЕ! СКОРЕЕ! Шевелись, не задерживайся — очередь ждет! Приготовьте 
документы и не забудьте при выходе поставить печать у Петра.
Не попадите к чужому входу. Огня хватит на всех. ЭЙ, ТЫ, ЭЙ, ТЫ ТАМ! ВСТАНЬ В 
ОЧЕРЕДЬ, А НЕ ТО…
Белый клочок, который когда-то был Пауэллом, робко пополз назад, пятясь от 
надвигавшегося на него крика, чувствуя, как в него больно тычет указующий перст.
 Все смешалось в радугу звуков, осыпавшую осколками измученный мозг.
Пауэлл снова сидел в кресле. Он чувствовал, что весь дрожит.
Донован открыл глаза — два выпученных шара, как будто облитых голубой глазурью.