| |
Сара Черчилль, 20 лет, служанка Джорджа Джекобса, была одной из наименее
красноречивых обвинительниц. Когда Джекобе был арестован и допрошен, она
отказалась продолжать мошенничество. Другие девушки тотчас обвинили ее в
колдовстве. Напуганная таким поворотом событий, она быстро переменила свое
решение и присоединилась к «одержимым».
Однако ее мучила совесть, и она поведала о своих сомнениях Саре Ингерсолл,
незамужней дочери Дикона Ингерсолла, церковного старосты и держателя таверны и
гостиницы в деревне Салем. Сара свидетельствовала об этом в суде, но суд
проигнорировал ее показания, так же, как и разоблачение Сары Биббер:
«В показаниях Сары Ингерсолл, примерно тридцати лет, говорится, что она
увидела Сару Черчиль после допроса, когда та пришла к ней заплаканная,
потрясенная, заламывая руки. Я спросила, что ее беспокоит. Она ответила, что
оклеветала себя и других, сказав, что поклялась на дьявольской книге, хотя
ничего подобного она никогда не делала. Я сказала, что тоже думала, что она
клялась на той книге. Заплакав, она ответила: «Нет, нет, нет. Я никогда,
никогда не делала этого!» Тогда я спросила, что же заставило ее сказать, что
она это делала? Она ответила, что сделала это, потому что ей угрожали и сказали,
что посадят ее в тюрьму и оставят одну с мистером Барроусом. И так было
несколько раз, она преследовала [меня] здесь и там, рассказывая, что оклеветала
себя и других. ...Она еще сказала, что, если бы она хоть раз сказала мистеру
Нойесу о том, что клялась на книге дьявола, то он ей поверил бы. Но, если бы
она даже сто раз сказала правду, что не клялась на книге, то он все равно не
поверил бы ей».
Другим отступником — правда временно
— стала Мери Уоррен, служанка в доме Прокторов. Судьба этой семьи явилась
достаточным примером, чтобы образумить даже слабоумных. Джон и его жена
Элизабет оказались в тюрьме. Мери Уоррен осталась с их пятью детьми (младшему
из которых было 3 года). Не в меру усердный шериф, сам устанавливавший для себя
законы, конфисковал имущество семьи. Задолго до суда он явился
«в дом и захватил все добро, провизию и скот, которые смог найти, продал часть
скота за полцены, а остальную зарезал и отправил в Вест-Индию; забрал бочонок,
из которого перед этим вылил пиво, и, опорожнив горшок с бульоном, унес и его с
собой, ничего не оставив для пропитания детей».
Как и Сару, ее не смогли убедить дать показания против своего хозяина. Однако,
вместо того чтобы поддержать показания пятидесяти двух соседей, смело
подтвердивших его невиновность в публичном заявлении, она лишь поделилась
своими сомнениями с подругами. Почувствовав опасную слабость ее позиции, Анна
Патнем, Мерси Льюис, Мери Уолкотт и Абигейл Уильяме обвинили Мери Уоррен в
колдовстве.
С 21 апреля до 12 мая ее преследовали магистраты и поносили «ведьминские сучки»,
пока она не призналась в том, что призрак Джона Проктора поразил ее.
Большинство вопросов сводилось к ее подписи в дьявольской книге, в чем она
наконец призналась, сказав, что ее палец оставил там черную метку. Но был ли он
мокрым от пота, слюны или «сидра, который она выпила», она не могла сказать.
Когда ее перевели в тюрьму, и она избавилась от давления со стороны судей, она
заявила:
«Когда я страдала недугом, мне казалось, что я видела призраки сотен людей». Но,
поскольку, как она утверждает, ее сознание было помрачено, она не смогла
рассказать о том, что видела. И упомянутая Мери рассказала нам, что, когда ей
снова стало лучше, она уже не может сказать определенно, видела ли она
каких-нибудь призраков в вышеупомянутое время.
Возможно, заслуживают снисхождения те юные охотники за ведьмами, которые
действительно страдали эпилепсией или судорогами. Но ничто не может смягчить
тяжесть преступлений салемских девчонок. Никогда, даже во время казней, они не
испытывали ни искреннего раскаяния, ни малейших угрызений совести (возможно, за
исключением Сары Черчилль и Мери Уоррен). Они точно знали, что делают. Их
действия в 1692г. полностью преступны, ибо они обрекали людей на смерть безо
всякого повода, просто ради развлечения. 28 марта в таверне Ингерсолла одна из
девушек заявила, что видела, как миссис Проктор навела на нее порчу. Миссис
Ингерсолл «сказала девчонке, что она врет, поскольку ничего такого не было».
Тогда та призналась, что сказала это ради развлечения: «Должны же мы как-нибудь
развлекаться».
Некоторые из этих юных обвинителей продолжали свою зловещую деятельность и
после судов, пока, по словам принятого в 1711г. постановления о реабилитации
осужденных, «некоторые из главных обвинителей и свидетелей [запятнали] себя
распутством и порочными связями». Единственным документом, доказывающим
бессмысленную порочность обвинений, является исповедь Анны Патнем, сделанная
спустя 14 лет, когда ей уже было двадцать шесть [см. Патнем, Анна].
Вдобавок к девушкам, обвинявшим «ведьм» в причинении им вреда в облике злобных
призраков, взрослые обвиняли большинство «ведьм» в наведении порчи (malefida).
Обвинительные заключения никогда не включали таких мнимых злодеяний, которые
допускались лишь постольку, поскольку «чтобы побить собаку, любая палка
годится». Показания Сары Холтон против Ребекки Нарс достаточно типичны и ничуть
не глупее остальных. Во всех обвинениях в причинении вреда людям или скоту
истец был совершенно не способен связать причину и следствие и соотнести два
случая, произошедших в разное время, пытаясь доказать их взаимосвязь.
«Показания Сары Холтон, вдовы Бенджамена Холтона, заявившей и утверждавшей, что,
примерно в это же время, года три назад, когда мой дорогой и любимый муж,
Бенджамен Холтон, (ныне) покойный, чувствовал себя, по-моему, лучше, чем
когда-либо, в субботу утром к нам в дом явилась Ребекка Нарс и обрушилась на
|
|
