Далее, имея в виду поставленные вначале три кардинальных вопроса, 
Миколайчик заявил: «Я не хочу уходить от этих вопросов. Но я хочу быть в 
Варшаве!»
      Сталин не без горькой иронии заметил: «Но Варшавато в немецких руках…»
      Миколайчик заверил, что Варшава будет скоро освобождена, и он будет «в 
состоянии сформировать сильное правительство, которое станет опираться на всю 
Польшу».
      Сталин снова не без иронии ответил, что уже сейчас хочет предупредить, 
что советское правительство не признает лондонское правительство, с которым оно 
прекратило отношения.
      В ответ Миколайчик спросил: «Должен ли он понимать Сталина в том смысле, 
что польскому правительству в Лондоне закрыт путь в Польшу?»
      Естественно, польский политик понял своего собеседника правильно, но 
продолжал: «Когда советские войска вступят в Варшаву, то к вам придет 
заместитель премьерминистра польского правительства и командующий польской 
армии, чтобы заняться с вами вопросами управления Польши…»
      Непосредственно вслед за этим Миколайчик обратился к Сталину с просьбой 
дать указания советскому командованию оказать помощь восставшим. В беседах с 
Миколайчиком Сталин и Молотов с серьезным видом обсуждали процедуру сбрасывания 
ручных гранат, противотанковой артиллерии и боеприпасов. Обсуждались вопросы 
сигналов и шифров, даже сбрасывания советского офицера связи…
      По некоторым данным, позже Сталин лично приказал командующему 1м 
Белорусским фронтом маршалу Рокоссовскому выслать к БурКомаровскому двоих 
офицеровпарашютистов для связи и согласования действий, однако последний не 
пожелал их принять. Судьба этих офицеров так и осталась неизвестной, и у всей 
этой истории нет документальных подтверждений. Польская сторона позже заявляла, 
что никаких офицеров никто не высылал. Был сброшен советский офицер связи, но 
не в августе, а только 21 сентября…
      Перспектива, по Миколайчику, на московских переговорах выглядела так: 
идет восстание, заместитель Миколайчика уже там, и он вместе с командующим, то 
есть генералом БурКомаровским, готов принять советских военачальников, если те 
придут в Варшаву. Не будет преувеличением полагать, что своими заявлениями 
Станислав Миколайчик уже 3 августа 1944 года фактически предрешил будущее 
поведение советского Верховного Главнокомандующего.
      Когда 9 августа состоялась новая встреча, то поведение сторон едва ли 
изменилось. Миколайчик снова начал разговор с того, что собирается прибыть 
«возможно скорее» в Варшаву, где сообщит своим коллегам о московских беседах, а 
сейчас он не имеет достаточных полномочий, чтобы решить вопрос об отношениях с 
ПКНО и проблему советскопольской границы.
      Сталин, не забывая о вопросе признания ПКНО и восстановления границы 1939 
года, вроде как бы «обхаживал» польского деятеля: для него теперь Польша должна 
была стать союзником. «Основой нашей политики, – заявил он 9 августа, – 
является союз с Польшей. Необходимо, чтобы поляки поверили, что руководители 
нынешней России не те, что были при царском правительстве».
      Интересно, вспоминал ли Сталин, как в том же кабинете на втором 
кремлевском этаже в беседе с Георгием Димитровым 7 сентября 1939 года он 
выражал свое удовлетворение по поводу того, что польское государство вообще 
прекратит свое существование?..
      Сталин напоминал о немецкой угрозе, о возможности ее возрождения через 
20–25 лет: «Если у Польши будет существовать союз с Советским Союзом, то 
никакие опасности не будут страшны…»
      Когда Миколайчик снова заверил Сталина, что его правительство стремится к 
сотрудничеству с коммунистами, Сталин заметил: «Это было бы очень хорошо…»
      А на следующей встрече в Москве, как бы в продолжение темы, Верховный 
философски заметил: «В Польше нет еще условий для коммунизма, и вряд ли они 
когдалибо будут существовать…»
      Итак, во время визита Миколайчика о варшавском восстании серьезных 
разговоров не было (либо эта часть беседы засекречена до сих пор). Как и 
следовало ожидать, переговоры окончились практически ничем. Остается загадкой, 
почему Миколайчик приезжал в Москву не раньше, а после начала восстания, если 
действительно надеялся на помощь русских? Почему Лондон не договорился с 
Москвой заранее? Может, польское правительство в эмиграции переоценило силы 
восставших? Возможно, но целью правительства Польши, находившегося в Лондоне, 
было освободить столицу до прихода советских войск. Естественно, союзники имели 
на Польшу свои виды, но вскоре стало очевидно, что Красная армия находится у 
стен Варшавы. Тогда они, как и в сентябре 39го, практически бросили поляков на 
произвол судьбы. Самое большее, что теперь могли сделать союзники – пообещали 
оказать поддержку с воздуха. Хотя и это в случае успеха было бы немало.
      Сталин играл свою игру: не успел Миколайчик покинуть Москву, как 16 
августа советский лидер направил Черчиллю резкое послание, в котором возлагал 
всю ответственность за авантюру в Варшаве на поляков: «При создавшемся 
положении советское командование пришло к выводу, что оно должно отмежеваться 
от варшавской авантюры, так как оно не может нести ни прямой, ни косвенной 
ответственности за варшавскую акцию». 22 августа, отвечая на совместное 
послание Рузвельта и Черчилля, Сталин констатировал: «Рано или поздно, но 
правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, 
станет всем известна… Создалось положение, когда каждый новый день используется 
не поляками для дела освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно 
истребляющими жителей Варшавы». В другой сталинской телеграмме Миколайчику были 
такие слова: «Более близкое знакомство с делом убедило меня, что варшавская