весьма плачевно. Советские воинские части уходили дальше на Запад, а их сменяли 
войска НКВД. Бойцов Армии Крайовой разоружали и арестовывали. Очень скоро это 
стало известно, и поляки вынуждены были вести борьбу с русскими как и с 
оккупантами, или, в крайнем случае, сохранять нейтралитет, прячась в лесах.
      Очень даже может быть, что главное командование Армии Крайовой заранее 
предвидело трагическую развязку варшавских событий. За две недели до начала 
восстания БурКомаровский докладывал в Лондон: «При нынешнем состоянии 
германских вооруженных сил в Польше и их противоповстанческих приготовлениях, 
заключающихся в превращении каждого здания, занимаемого военными 
подразделениями и даже учреждениями, в оборонительную крепость с бункерами и 
проволочными заграждениями, восстание не имеет шансов на успех».
      Так почему же оно всетаки началось? Может быть, в Лондоне надеялись, что 
немцы, понимая истинное политическое значение восстания, не станут энергично 
противодействовать полякам?..
      Исходная позиция для начала восстания оказалась крайне невыгодной. 
Нехватка надежной информации у командования Армии Крайовой способствовала 
ошибочной оценке положения. Невзирая на ситуацию, эмигрантское правительство в 
Лондоне приказало Армии Крайовой начинать борьбу. Расчет, вероятно, был на то, 
что это правительство прибудет в освобожденный город и уже в качестве законной 
власти встретит советские войска.
      1 августа около девяти часов утра гауптштурмфюрер СС Альфред Шпилькер 
встретился в Варшаве с посланцами эмигрантского правительства. В ходе бурного 
разговора Шпилькер пытался побудить поляков отменить восстание. Вскоре после 11 
часов он в отчаянии вернулся к себе в кабинет со словами: «Теперь начнется!»
      Прошло совсем немного времени, и на улицах Варшавы зазвучали первые 
выстрелы. 2 августа повстанцы уже контролировали значительную часть города, но 
ряд важных зданий, мосты через Вислу, вокзал и аэродромы взять им не удалось. 
Армия Крайова имела резерв боеприпасов и продовольствия всего на несколько дней 
боев.
      Вскоре нападавшие были встречены огнем быстро сформированных частей 
немецкого коменданта. Через час после начала восстания рейхсфюрер СС Гиммлер 
вызвал части полиции и эсэсовцев из Познани. Но первая неделя августа 1944го 
не принесла Гиммлеру ничего хорошего.
      Весьма неприятным фактом для рейхсфюрера оказалось то, что незадолго до 
восстания представители Главного имперского управления безопасности с его 
ведома вели с пленными высшими офицерами Армии Крайовой переговоры о совместной 
антибольшевистской борьбе. Теперь эти переговоры могли скомпрометировать 
Гиммлера, поэтому он тут же приказал немедленно расстрелять партнеров по 
переговорам, среди которых находился и один из руководителей Армии Крайовой 
Стефан Ровецкий.
      Вообще, по мнению Гиммлера, восстание с исторической точки зрения 
являлось благом. Он докладывал Гитлеру: «…пятьшесть недель боев, но зато будет 
ликвидирована Варшава – столица, голова и интеллект этого бывшего 
16–17миллионного народа поляков, народа, который вот уже 700 лет блокирует нам 
дорогу на Восток». Фюрер с ним согласился.
      Тем временем Сталин заявил своим западным союзникам, что не желает иметь 
ничего общего с «варшавской авантюрой», однако согласился принять представителя 
польского правительства Станислава Миколайчика. Последний, очень надеявшийся на 
успех восстания, намеревался объявить Сталину о том, что Варшава освобождена и 
в столице Польши уже функционирует правительство. 26 июля перед выездом в 
Москву для переговоров с советским правительством Миколайчик приказал своему 
уполномоченному в Польше, делегату правительства Я. Янковскому, начать 
восстание в установленный по своему усмотрению срок, заявив, что оно будет 
«сильным аргументом» на московских переговорах.
      На основе фондов Архива президента РФ есть возможность реконструировать 
содержание московских бесед Миколайчика со Сталиным и Молотовым.
      Во время первой встречи, как гласит запись переводчика В.Н. Павлова, 3 
августа 1944 года Миколайчик сам начал свой разговор со Сталиным с трех 
вопросов: о будущем обращении с Германией; о договоре об управлении 
освобожденными районами Польши; о будущей советскопольской границе. Вопрос о 
восстании практически не был затронут. Получается, что Миколайчик как бы не 
придал особого значения уже начавшемуся восстанию в Варшаве, желая создать 
впечатление, будто мыслит гораздо шире и хочет обсуждать принципиальные 
проблемы будущего Европы. Скорее всего, истинная причина была в том, что у 
восставших уже возникли серьезные проблемы. Сталин вроде бы принял «игру» 
Миколайчика, но сразу приземлил дискуссию: «Все эти вопросы имеют большое 
политическое и практическое значение. Но ни в одном из этих вопросов Миколайчик 
не коснулся факта существования польского комитета национального освобождения 
(ПКНО), с которым Советский Союз уже заключил договор о будущем управлении 
освобожденными районами…»
      Речь шла о соглашении от 26 июля, подписанном между правительствами СССР 
и коммунистическим ПКНО, которым признавалась власть ПКНО на освобождаемой 
польской территории. Так Сталин определил рамки спора, в котором желал 
обсуждать проблему Варшавы. Польскому политику пришлось приоткрыть свои карты. 
Как он сказал, 1 августа польская подпольная армия начала открытую борьбу 
против немцев в Варшаве, и он, Миколайчик, хотел бы возможно скорее вернуться в 
Варшаву и создать там правительство, которое опиралось бы на четыре партии, 
представленные в правительстве в Лондоне, и на ПОРП, то есть на коммунистов. Он 
хотел бы обратиться с просьбой дать указание, чтобы советские власти 
содействовали Армии Крайовой.