т. 
Мои педагоги всегда хвалили меня за умение выразить чувство женской печали. Во 
время эпизода, когда я медленно опускалась на колени, мои ноги не дрожали, как 
у многих танцовщиц. Сначала я отвлекалась и время от времени бросала взгляд на 
Председателя, но затем представила самое печальное, что можно придумать – Нобу 
в роли моего данны, – и земля ушла из-под моих ног. Я выражала не чувства 
некоей женщины, потерявшей любовника, а свою собственную тоску о жизни, 
лишенной самого главного для меня, а значит, и смысла. Еще я думала о Сацу, о 
тяжести нашего раздельного существования. В конце танца печаль переполнила меня 
до краев. Я взглянула на Председателя, но, честно говоря, не была готова к тому,
 что увидела.

Он сидел на углу стола так, что только я могла его видеть. Сначала мне 
показалось, что его лицо выражает удивление, так широко он открыл глаза. Но в 
том, как подергивался его рот, я уловила другие чувства, и поняла, что его 
глаза переполнены слезами. Он смотрел в сторону двери и делал вид, что потирает 
нос, стараясь незаметно промокнуть утолки глаз. Затем разгладил брови, словно в 
них скрывалась причина его беспокойства. Было очень непривычно видеть 
Председателя грустным, поэтому я даже растерялась. Я вернулась к столу, за 
которым разговаривали Мамеха и Нобу. Через минуту в разговор вмешался 
Председатель.

– А где 
Тыква?
– Она больна, Председатель, – сказала Мамеха.

– Что ты имеешь в виду? Ее что, здесь 
нет?
– Да, она не пришла, – сказала Мамеха. – И это хорошо, потому что у нее 
желудочный грипп.

Мамеха продолжила разговор с Нобу. Я увидела, как Председатель посмотрел на 
часы и грустным голосом 
сказал:
– Мамеха, ты простишь меня? Я себя сегодня не очень хорошо чувствую...

Видимо, Нобу сказал что-то смешное, когда Председатель открывал дверь, потому 
что все засмеялись. Я же думала о своем. Пытаясь в танце выразить свою боль, я 
расстроилась сама, но при этом расстроила и Председателя. И скорее всего, он 
думал об отсутствовавшей сегодня Тыкве. С трудом верилось в то, что он так 
глубоко переживал болезнь Тыквы, наверное, я задела какие-то более глубокие и 
сложные чувства. Но когда я закончила танцевать, Председатель спросил именно о 
Тыкве и ушел, узнав, что она заболела. Я бы не удивилась, если бы Председатель 
испытывал такие глубокие чувства к Мамехе. Но к Тыкве?..

Любая женщина со здравым смыслом оставила бы все свои надежды. А я стала каждый 
день ходить к предсказателю в надежде получить хоть какой-нибудь знак о 
волновавшей меня проблеме. Мы, японцы, жили в то время в эпоху крушения надежд. 
Я бы не удивилась, если бы и мои надежды разбились, как это произошло со 
многими людьми. С другой стороны, многие верили, что когда-нибудь страна опять 
возродится, и этого не произойдет, если мы настроимся жить на обломках. Каждый 
раз, читая в газетах о каком-нибудь небольшом цехе, до войны производившем 
запчасти для велосипедов и начавшем опять работать, словно войны и не было 
вовсе, я говорила себе, что, если вся нация сможет выйти из темной долины, и у 
меня есть надежда выйти из своей.

Начиная с марта и всю весну мы с Мамехой были заняты в Танцах древней столицы, 
возобновленных через пять лет после закрытия Джиона. Председатель и Нобу были 
также очень заняты все эти месяцы и привозили Министра только дважды. В первую 
неделю июня мне от имени «Ивамура Электрик» позвонили в окейю и попросили быть 
в чайном доме Ичирики. На это время я уже была приглашена в другой чайный дом, 
поэтому появилась в Ичирики н