на после того, как я рассказала ей 
суть происшедшего, – особенно, если один из них – Нобу в отвратительном 
настроении.

– Я предложила ему в следующий раз пригласить Председателя. И нам также нужна 
другая гейша, как ты думаешь? Какая-нибудь громогласная и смешная.

– Да, – сказала Мамеха, – наверное, я бы согласилась...

Меня поразили ее слова. Никто бы не назвал Мамеху «громогласной и смешной». Я 
хотела повторить ей свои слова, но она осознала комичность ситуации и 
сказала:
– Да, я бы согласилась... но если ты хочешь позвать кого-нибудь громогласного и 
смешного, тебе лучше обратиться к своей старой подруге Тыкве.

После возвращения в Джион я всюду натыкалась на следы Тыквы. Первое время 
каждый раз входя в окейю, я вспоминала ее стоящей у входа в день закрытия 
Джиона. Она низко поклонилась мне на прощание, как дочери окейи. Когда мы 
убирали в окейе, я не переставала думать о ней и представляла ее сидящей во 
внутреннем дворе и играющей на сямисэне. Пустое пространство выглядело очень 
тоскливо. Неужели прошло так много времени с тех пор, когда мы дружили 
девчонками. Думаю, я бы не вспоминала о наших отношениях с такой грустью, если 
бы Хацумомо не испортила нашу дружбу. Мое удочерение стало для нее последней 
каплей, поэтому я чувствовала себя в долгу перед Тыквой. Она делала мне только 
добро. Я должна найти какой-нибудь способ отблагодарить ее.

Как это ни странно, я не подумала о Тыкве, пока Мамеха не предложила ее 
кандидатуру. Я не сомневалась, что наша встреча будет не очень приятной, но 
успокаивала себя тем, что Тыкву обрадует возможность оказаться среди людей 
высшего круга, особенно после солдатских вечеринок. Правда, я преследовала 
другую цель – возобновить нашу дружбу.

Я практически ничего не знала о Тыкве, кроме того, что она вернулась в Джион, 
поэтому я пошла поговорить с Анти, несколько лет назад получившей от нее письмо.
 Выяснилось, в письме Тыква очень просилась в окейю, когда та откроется, говоря,
 что иначе ей будет сложно найти себе место. Анти не возражала, но Мама 
отказала, считая Тыкву плохим объектом для инвестирования.

– Она живет в очень бедной окейе в районе Ханами, – сказала мне Анти – Но не 
жалей ее и не приглашай в окейю. Мама не захочет ее видеть. Думаю, не имеет 
смысла даже разговаривать с ней об этом.

– Должна признаться, я никогда не представляла, что может произойти между мной 
и Тыквой...

– А между вами ничего и не произошло. Тыква проиграла, а ты выиграла. В любом 
случае, сейчас она неплохо живет. Американцам она очень нравится. Она грубая, 
ты же помнишь, и этим очень похожа на них.

В тот же вечер я пошла в район Ханами-чо и нашла окейю, о которой мне говорила 
Анти. Помните подругу Хацумомо Корин, окейя которой сгорела в самые тяжелые 
годы войны? Так вот, этот пожар повредил и окейю, в которой сейчас жила Тыква. 
Сильно обгорели стены с наружной стороны, а часть крыши сгорела полностью, и ее 
наспех залатали досками.

Молодая служанка проводила меня в приемную, пропитанную запахом сырого пепла, и 
вернулась через какое-то время с чашкой слабо заваренного чая. Прошло довольно 
много времени, прежде чем дверь открылась, и вошла Тыква. В полумраке комнаты я 
практически не видела ее лица, но встреча с ней всколыхнула во мне такие нежные 
чувства, что я подошла к ней и крепко обняла. Она же отошла на два шага и 
поклонилась мне так официально, словно я была Мамой. Меня очень поразило это.

– Тыква, это же я, я одна! – воскликнула я.

Она даже не взглянула на меня, а опустила глаза на циновку, словно служанка, 
ожидающая приказаний. Расстроенная, я вернулась на свое место за столом.

Во время нашей последней встречи в войну лицо Тыквы оставалось таким же полным 
и круглым, как у ребенка, но с непривычным оттенком грусти. С тех пор она 
сильно изменилась. После закрытия оптической фабрики, где она работала, Тыква 
более двух лет занималась проституцией в Осака. Ее рот немного уменьшился, 
может, из-за того, что она держала его закрытым. И хотя лицо осталось 
по-прежнему широким, щеки опали, отчего она стала гораздо элегантнее. Я не 
стану сравнивать Тыкву с Хацумомо, но в ее лице после перенесенных лишений 
появилось гораздо больше женственности.

– Знаю, эти годы оказались непростыми для тебя, Тыква, – сказала я, – но 
выглядишь ты прекрасно.

Тыква не ответила, а лишь слегка наклонила голову, показывая, что слышит меня. 
Я поздравила ее с популярностью и попыталась расспросить о ее жизни после войны.
 Но она оставалась такой безучастной, что я начала сожалеть о своем визите. 
Наконец, после тяжелого молчания, она заговорила.

– Ты пришла сюда поговорить, Саюри? Но я ничего интересного не могу тебе 
рассказать.

– Дело в том, – начала я, – что недавно я видела Нобу Тощикацу, и... Он 
регулярно привозит в Джион одного важного гостя. Я хотела узнать, не будешь ли 
ты так любезна помочь нам развлечь его.

– Ты наверняка передумала делать мне это предложение, увидев меня.

– Почему же? Думаю, Нобу Тощикацу и Председателю, то есть Ивамуре Кену, 
доставит удовольствие общение с тобой. Все очень просто.

Какое-то