| |
- Вот несносный! - заругалась она, глядя Симэню прямо в глаза. - Меня
заставляет вон чем заниматься, а сам еще с котом возится. Он ведь, чего
доброго, и в глаза вцепиться может, что тогда? Нет, хватит с меня,
больше не буду.
- Вот потаскушка! - заругался Симэнь. - Долго я тебя ждать буду?!
- Ты бы Ли Пинъэр лучше заставил этим заниматься, - говорила
Цзиньлянь, - а то на меня все сваливаешь. И чего ты только наглотался!
Из сил выбилась, а все впустую.
Симэнь наклонился к завернутой в платок серебряной шкатулке, поддел
на костяную палочку немного розоватой мази, умастил ею внутри "лошадиную
пасть" и лег навзничь, а Цзиньлянь оседлала его, сказав: - Погоди, я
пристрою его, а тогда и запустишь.
Однако черепашья головка была слишком велика, и только после долгою
проталкивания внутрь вошел лишь самый кончик. Находившаяся сверху женщи-
на, раскачиваясь вправо и влево, терлась и, как будто не имея сил скры-
вать свои чувства, бормотала: - Дорогой, войди поглубже внутрь, ведь те-
бе это совсем не трудно. - Одновременно она мяла его руками. При свете
лампы она уставилась на его веник, который принялась вставлять в свою
прореху; сначала тот вошел наполовину, а потом, подпираемый с двух сто-
рон, заполнил все до отказа, после чего прекратились движения взад и
вперед. Цзиньлянь с обеих сторон помазала слюной свою прореху, которая
от этого немного расширилась и стала скользкой. Затем они энергично во-
зобновили встречные движения, один поднимался, другая опускалась, и пос-
тепенно погрузили по самый корень.
- При употреблении звонкоголосой чаровницы /17/ по всему телу разли-
вается приятное тепло, - шептала она, - а вот от этого снадобья поче-
му-то холод подступает к самому сердцу. Я так обессилела, что и поше-
вельнуться не в силах. Кажется, скоро дух испущу в твоих объятиях. Не
могу я больше!
- Хочешь, анекдот расскажу? - засмеялся Симэнь. - От брата Ина слы-
хал, - Умер один, и владыка преисподней натянул на него ослиную шкуру.
"Ослом - говоритбудешь". Заглянул тогда загробный судья в книгу судеб.
Видит: человек этот целых тринадцать лет на белом свете не дожил и отпу-
стил его. Оглядела его жена: муж как муж, все, как у людей, только янс-
кий предмет, как у осла. "Пойду, - говорит муж, - свой возьму". Жена ис-
пугалась. "Что ты, дорогой мой! - уговаривает. - А вдруг не отпустят,
что тогда делать?! Лучше так уж живи, а я какнибудь свыкнусь".
Цзиньлянь ударила Симэня рукояткой веера.
- Это попрошайкиной бабе, видать, к ослиным не привыкать, - заметила
она, улыбаясь, - а я от твоего света белого не вижу.
Они сражались уже целую стражу /18/, а семя у Симэня все еще не из-
верглось. Лежа снизу, он закрыл глаза и позволил женщине сидеть сверху
на корточках, а его черепашья головка, со всей силой вставлявшаяся и вы-
нимавшаяся, от трения издавала удивительные звуки. Симэнь долго преда-
вался этому занятию, пока жена не повернулась к нему. Тогда он своими
ступнями поднял ее ноги, высоко задрал их и стал резко двигаться взад и
вперед. Хотя Симэнь своим телом касался тела Цзиньлянь, а его глаза все
видели, он чувствовал себя, словно в пустоте.
Прошло много времени, страсть Цзиньлянь дошла до предела, она повер-
нулась, руками обхватила Симэня за шею и повалилась на него, погрузив
кончик языка в его рот. Тот самый предмет у Симэня сразу же проник в ло-
но жены, которая вся отдалась трению - катанию и безостановочно бормота-
ла: - Дорогой, хватит, я уже умерла. - Вскоре она впала в забытье, а
язык у нее стал холодным как лед. Когда изверглось семя, Симэнь ощутил в
ее лоне струю горячей пневмы, которая проникла в его киноварное поле,
что родило в сердце неописуемую радость. Вытекшее Цзиньпянь вытерла
платком. Они обнимались, сплетали шеи и ноги, сосали языки друг у друга,
но тот самый предмет больше не вздыбливался.
Они заснули. Но не прошло и часу, как возбужденная Цзиньлянь сама
взобралась на Симэня. Сражение разгорелось снова. После двукратной ра-
дости за один раз она лежала совершенно изможденная. Симэнь же был бодр,
как ни в чем не бывало, и мысленно поражался чудодейственной силе за-
морского снадобья.
Запели петухи, на востоке занимался рассвет.
- Душа моя! - говорила Цзиньлянь. - Ты не доволен, да? Приходи вече-
ром, и я буду тебя ублажать до утра.
- Меня этим не удовлетворишь, - отвечал он. - Мне только одно даст
удовлетворение.
- Что же? - спросила она. - Скажи.
- Секрет! Вечером скажу.
Наступило утро. Он встал, умылся и причесался. Чуньмэй подала ему
одежду.
Хань Даого и Цуй Бэнь уже дожидались его. Он вышел к ним, возжег
жертвенные деньги и вручил отъезжающим письма
- Это - на пристань, - объяснил он. - Передадите хозяин, постоялого
двора Ван Божу, а что - прожив
|
|
