| |
челове-
ческого поведения. Сближает же всех этих героев всепоглощающая страсть к
чувственным удовольствиям и наслаждениям. Герой, носитель этих черт, да-
леко не однозначен, поскольку сама тема достаточно широка и многозначна,
а поэтому и подход того или иного автора к образу своего героя различен.
Когда проблема любовного искуса рассматривалась с точки зрения авто-
ра-моралиста, тем более религиозного моралиста (как, скажем, в средневе-
ковой литературе), то она обычно подавалась под знаком осуждения героя и
его поступков. Если бы, например, во времена Данте жил Дон Жуан, то ве-
ликий поэт, не колеблясь, осудил его, поместил бы его, как и других ге-
роевсластолюбцев, в один из кругов своего зловещего вместилища грешни-
ков, где мечутся и страдают те (Елена и Клеопатра, Парис и Тристан), кто
"предал разум власти вожделений". Осужденные религиозной моралью за свое
влечение к наслаждениям, они не знают ни приюта, ни утешения, поэтому
вынуждены вечно скитаться в неуютной Вселенной: "Туда, сюда, вниз,
вверх, огромным роем; им нет надежды на смягченье мук или на миг, овеян-
ный покоем".
Средневековая мораль относилась к греху сластолюбия и блудодейства
столь сурово и безжалостно не только на Западе, но и на Востоке, о чем,
в частности, свидетельствуют постулаты буддийского учения, которое сос-
тавляло одну из важнейших этических основ жизни и поведения людей на
Востоке (в Китае, Японии и других странах) в эпоху средневековья. Так,
например, среди восьми заповедей буддизма (или восьми запретов, кои
нельзя преступать) уже на третьем месте после заповедей "не убий" и "не
кради" стоит заповедь "не блудодействуй" ("бу се инь" - "не твори зло
блуда"). Эта заповедь часто образно раскрывалась в многочисленных лите-
ратурных сюжетах, которые составляли содержание рассказов о людях, под-
верженных порочной страсти. Религиозная мораль, как и на Западе, была
здесь беспощадна. И если необходимо было показать героя-сластолюбца, то
он изображался безмерно похотливым, а его поступки возводились в ранг
проступков и пороков, они приравнивались к помыслам греховным и сата-
нинским. В то время существовала твердая вера людей в идею "предестина-
ции", то есть "воздействие нечистой силы на человека и невозможность от
нее избавиться. Она везде, вокруг человека" /1/.
Разные литературные памятники давали в этом отношении многочисленные
и яркие примеры. Герой известной русской повести Савва Грудцын, склонный
к греху любодейства, в какой-то миг своей жизни поддается искусу и вста-
ет на путь плотских утех, и сразу же его ждут тяжелые испытания. Все по-
ступки героя изображаются русским автором под знаком замыслов нечестивых
и лукавых: "Ненавидяй же добра роду человечю супостат диавол, видя мужа
того добродетельное житие и хотя возмутити дом его, абие уязвляет жену
его на юношу онаго к скверному смешению блуда и непрестанно уловляше
юношу онаго льстивыми словесы к падению блудному /2/..." Автор в ярост-
ном негодовании восклицает, что герой "всегда бо в кале блуда яко свиния
валяющеся..." Не менее многозначительна сентенция китайского автора, ко-
торый так квалифицирует любовное влечение человека: "Сеть любовной
страсти опасна для любого возраста, и кто запутался в ней, уподобляется
дикому зверю. Он готов залезть на стену, проползти в самую узкую щелку,
он отдает свою душу демону. Ради мимолетного наслаждения он становится
зверем и преступником /3/". Как видим, оценка одного явления в том и
другом случае (у авторов примерно одной эпохи) схожая, называется даже
один и тот же источник искушения: "дьявол" и "демон".
Однако палитра оценок поведения сластолюбцев все время менялась. Едва
литературе удается хоть немного освободиться от жесткой скорлупы религи-
озной идеологичности, как подход к явлению также изменяется вместе с из-
менением самого героя. Байроновский Дон Жуан, к примеру, наделен и мно-
гими положительными качествами. Поэтому он скорее воспринимается как
жертва Судьбы и обстоятельств, нежели как преступный обольститель. Поэт,
как бы по-дружески журя героя, случайно сделавшего промашку, иронически
замечает: "Всему виной луна, я убежден, весь грех от полнолунии /4/..."
Герой Байрона не испорчен и не развратен, он часто даже бывает по-детски
наивен и целомудрен, так как старается (другое дело, искренне ли) оста-
ваться верным объекту своей любви. Жажда физических наслаждений уходит у
него куда-то на второй план, а на первый выступает романтическая мечта о
некоей духовной близости с женщиной-идеалом. Автор замечает: "Мое жела-
ние проще и нежнее: Поцеловать (наивная мечта!) весь женский род в одни
уста..."
Герой-сластолюбец порой приобретает множество положительных черт,
как, например, Дон Жуан у Гофмана (новелла с тем же названием), где он
не раб темной страсти, а некий борец с судьбою - жестокой и темной си-
лой, способной низвергнуть и раздавить человека. Гофмановский Дон Жуан,
родившийся "победителем и властелином", вольнолюбив, он пытается даже
вступить в борьбу с Роком (фактически - с самим Небом) во имя своего
счастья. Он надеется, что "через любовь, через наслаждение женщиной уже
здесь, на земле, может сбыться то, что живет в нашей душе как предвкуше-
ние неземного блаженства /5/..." Правда, эту еретическую мысль герою
внушает также "лукавый" (как и Савве), но позитивн
|
|
