Рождество мы, как всегда, праздновали на организуемом оперной гильдией 
приеме, а на 
Новый год нас к себе пригласил Карл. На этом самом приеме, устраиваемом в Plaza 
Hotel, 
Эндрю не давала прохода одна отвратительная тридцатилетняя американекая 
пианистка, 
которая была совершенно обескуражена, видя, как я спокойно реагирую на ее 
выходки. 
Несмотря ни на что, праздники прошли весело.
     Затем мне нужно было уехать на десять дней в один университет города 
Мидленд, и в 
Нью-Йорк я возвратилась 22 января. Когда мне позвонил Эндрю, у меня как раз 
были четыре 
японские ученицы, которым я давала уроки японского пения.
     - Я позвонила тебе сразу, как только вернулась, и все записал автоответчик,
 - сказала я.
     - Я до сих пор еще в Коннектикуте, но с удовольствием сегодня вечером 
отужинал бы с 
тобой, - сказал Эндрю.
     Мои ученицы пришли издалека, да к тому же давно не занимались. Мне не 
хотелось вновь 
отправлять их домой ни с чем. Я не могла себе позволить отменить занятия.
     Он меня сразу же понял:
     - Тогда поужинаем позже, ведь мы не виделись целых две недели.
     На том и порешили.
     В тот вечер одна из моих учениц доставила меня на машине прямо к 
итальянскому 
ресторану Соп-trapunto на Шестидесятой улице, где мы договаривались встретиться.
 Сам 
Эндрю был уже там.
     Я извинилась за столь поздний приход и даже не ожидала от себя, что вообще 
изъявлю 
желание выйти из дома в такой далеко не ранний час. Обычно мы встречались около 
шести или 
семи часов вечера, и, даже когда мы ужинали у него, происходило это не в столь 
позднее время. 
На следующий день нас обоих ждала работа, и, кроме того, вечер выдался холодным,
 один из 
тех, что предвещает снег... Как всегда, мы обсудили нашу нынешнюю работу и 
поболтали о 
том о сем. Когда он доставил меня домой, было уже двенадцать.
     Как обычно, я смотрела вслед его машине, пока та не исчезла из виду. Нам 
не суждено 
было больше свидеться. Утром двадцать пятого он погиб. В автомобильной аварии. 
Смерть 
была мгновенной.
     Когда мне позвонил Карл и сказал: "Эндрю мертв" - я посчитала это шуткой, 
и только 
сказала: "Ну и ну..." Но когда Карл серьезным тоном попросил меня немедленно 
приехать в 
больницу Рузвельта, меня всю затрясло, словно в лихорадке.
     Я не помню, как села в такси, как добралась до больницы и когда вернулась 
домой. 
Прибыв в больницу, я узнала, что он уже умер. "Нет, нет", - запричитала я и не 
решилась 
посмотреть на него. Увидеть собственными глазами, что Эндрю мертв, было выше 
моих сил. Я 
только твердила: "Нет, нет" - выбежала на улицу и на такси вернулась домой.
     Я просто не могла поверить, что он мертв.
     Дома я сидела не двигаясь, только вся дрожала, а в голове царила полнейшая 
пустота. 
Сколько я так просидела, не знаю. Постепенно я стала приходить в себя. Небеса 
ниспослали 
мне столь драгоценный дар и после десяти коротких лет его отобрали. И все же я 
должна быть 
благодарна, что в мои годы еще целых десять лет я была столь счастлива.
     Я рада, что не могу представить мертвое лицо Эндрю. К счастью, я его так и 
не увидела. 
Его прекрасные глаза, шелковистые каштановые волосы, сильное, мускулистое тело 
- до 
самой смерти я буду хранить в своей памяти этот облик молодого и прекрасного 
Эндрю.
     Я расставила фотографии, где он дружески улыбается мне, и совершила 
поминальное 
бдение. Я зажгла самые дорогие курительные палочки... Эндрю особенно их любил и 
не 
уставал повторять, как чудесно они пахнут.
     Супруги Б. и Карл поздно вечером позвонили мне и сообщили, когда будет 
прощание и 
похороны. Я извинилась, сославшись на жар, и не пошла. Как я буду вести себя на