| |
Каждое утро я исключительно для Эндрю делала прическу, красила губы и
надевала
какое-нибудь особое кимоно. Когда мы договаривались о встрече, то накануне
вечером я
волновалась, словно младенец перед прогулкой, примеряя различные воротники и
выбирая
вязаный шнур для оби.
Каждый год 22 декабря оперная гильдия устраивала прием в зале Crystal
Room нью-йокрской гостиницы Waldorf-Astoria. Эндрю в ладно сидящем на нем
смокинге
выглядел просто блестяще. Я, естественно, надевала выходное кимоно с широкими
рукавами.
Когда мы вместе вальсировали, все невольно останавливались и смотрели на нас.
Мать Эндрю умерла, когда тому было семь лет. Он жил один со своим отцом и
пожилой
немкой-экономкой в огромном особняке. Его отец был англичанином и работал
адвокатом в
Техасе. Он умер, когда Эндрю исполнилось тринадцать.
Юношу определили в швейцарский интернат. Поскольку подростком он неплохо
играл на
фортепиано, то решил стать пианистом. Однако ввиду прекрасного голоса учитель
музыки
посоветовал ему брать уроки пения. После окончания школы Эндрю вернулся обратно
в
Америку.
Он начал изучать музыку в Техасском университете, а затем стал посещать
музыкальную
школу Джильяра (Juilliard School of Music) в Нью-Йорке. Благодаря одному
профессору,
который заботился о нем как о собственном сыне и управлял оставленным отцом
наследством,
его учеба в Техасе и Нью-Йорке была успешной, и по окончании перед ним, как
профессионалом, открылось много возможностей.
Профессор и его жена и в самом деле трогательно заботились о нем. Я часто
встречала эту
супружескую пару на различных приемах. Ему стукнуло уже почти восемьдесят, но
он каждый
месяц ездил в Италию и Лондон дирижировать оперными спектаклями. Его жена
пятьдесят лет
назад была примадонной, но теперь страдала сильным ревматизмом, так что с
трудом
передвигалась, и у нее был тяжелый характер. Однако ко мне она относилась
довольно
приязненно.
В Японии о нашей связи с Эндрю уже раззвонили бы повсюду, но здесь
относились к нам
благожелательно, так что разница в возрасте совершенно не смущала нас.
Иногда я наведывалась к профессору и его жене. Один раз я принесла им
куклу-гейшу, и
она так им понравилась, что они поставили ее на пианино.
Когда были занятия у Эндрю, я часто заходила за ним к профессору. Затем мы
иногда
вместе с профессором отправлялись в центральный парк и ели суси, которые я
приносила с
собой (в коробке для завтраков, что в Японии берут с собой на цветочные
выставки). Порой мы
садились на берегу пруда или под кроной цветущей вишни, все как при вылазке в
Японии на
природу в пору любования цветением вишни. Прекрасно было устроить пикник или
среди
разноцветной осенней листвы, или на пригорке, где бегала белочка.
Чудесно было также совершить круг по заснеженным аллеям парка в конном
экипаже.
Колесный след то и дело засыпал густо падающий снег. Карета представляла собой
старый
одноконный экипаж с высоким верхом, а облаченный в накидку возница носил старую
треуголку, как у Наполеона. Под равномерный цокот копыт мы степенно двигались
по парку. У
меня на голову был наброшен фиолетовый палантин (японцы считают это
старомодным), и я,
прильнув к теплой груди Эндрю, смотрела на кружащие снаружи крупные снежные
хлопья.
Когда Эндрю было шесть лет, отец взял его с собой в Нью-Йорк, и вот так же
они ездили в
экипаже...
Еще тогда маленький мальчик задумал, став взрослым, прокатиться по снегу в
центральном парке со своей возлюбленной. Так что мы каждый год непременно ждали
снега и
|
|
