крупного японского банка), Фумико (ее муж был норвежцем) и Кае (которой, будучи 

разведенной, с дочкой на руках приходилось особенно трудно). Эта молодая 
женщина была 
склонна к депрессии, и мы старались как-то ее приободрить. К нашему кругу 
принадлежала 
также и госпожа Судо.
     Она преподавала икебану и была не замужем. Когда мы узнали, что ей уже 
сорок, то были 
поражены, так как все давали ей тридцать лет, не больше. Она была 
доброжелательной 
женщиной, отличалась неторопливостью в движениях, говорила спокойно, и поэтому 
молодежь 
всегда прислушивалась к ней.
     Возраст остальных колебался от двадцати до двадцати четырех лет. Хотя 
мужья их были 
иностранцами, у Фудзи был говор, характерный для острова Сикоку, у Суми - для о.
 Кюсю, у 
Фумико - для нижней части Токио, а у Кае - для города Осака.
     Они использовали мой магазин как место встречи, поскольку им так хотелось 
поболтать 
по-японски. За оживленной беседой мы порой забывали о делах.
     Доктор Исии, молодой врач, также часто присоединялся к нам. Из врачей, 
живших в 
общежитии по соседству с нами, он чаще всего заглядывал к нам. Входя в магазин, 
доктор Исии 
неизменно звал: "Мама!", а для меня он был "мой сын, доктор".
     До него я уже была знакома со многими молодыми служащими банков и фирм, но 
ни к 
одному из них я не прикипела так душой.
     Все девушки доверительно величали молодого д-ра Исии "старший брат".
     Он был не особенно привлекателен внешне, но имел крепкое телосложение и 
своим 
мужественным видом внушал доверие, и я на него возлагала большие надежды.
     Сегодня, тридцать лет спустя, он стал кардиологом и профессором в одном 
американском 
университете. Иногда я навещаю его, а его жена или они вдвоем приходят ко мне. 
Как и 
прежде, несмотря на свой возраст, он называет меня нежно "мама". Это больше 
всего радует 
меня...
     Так как "старший брат" был врачом, то все чувствовали себя защищенными, 
так что не 
страшно было и захворать. Однако лишь одной из нас случилось быть больной.
     Однажды госпожа Судо, как всегда, спокойно сказала, что плохо себя 
чувствует. Мы 
тотчас связались с нашим доктором, и он привел ее к себе в больницу.
     Лечащими врачами там были американцы, но госпожа Судо совершенно не 
говорила 
по-английски. Однако присутствие доктора Исии успокоило ее, и она позволила 
положить ее 
туда. У нее оказалась миома матки, небольшая опухоль. Но так как доктор заверил,
 что ей не 
следует волноваться, поскольку сама операция легкая, то мы тоже в конце концов 
успокоились.
     Итак, госпожа Судо лежала теперь в его больнице, которая, к счастью, 
находилась 
неподалеку, и мы все без особых хлопот могли бывать там. Я иногда приходила 
утром, иногда в 
обед или же еще вечером. Естественно, были твердо установленные часы посещений. 
Но 
поскольку, по европейским меркам, это была сравнительно небольшая больница, я 
могла как 
"мать" доктора довольно свободно попадать туда.
     Я заметила, что каждый раз в мой приход доктор сидел у кровати Судо. Это 
успокаивало 
меня, и я ценила его как очень заботливого врача.
     Когда госпожу Судо наконец выписали, некоторое время ей был необходим 
щадящий 
режим, и мы попеременно готовили ей еду.
     Примерно десять дней спустя мне позвонил доктор и попросил о встрече.
     - Хорошо, заходи прямо сейчас, - сказала я.
     - Ты единственная, с кем я могу говорить об этом.
     На него было совсем не похоже то, что он целых десять дней к нам не 
показывался; 
вероятно, у него денежные затруднения. Возможно, он хотел поговорить со мной о 
датской 
медсестре, которая не давала ему прохода? Или же он остановил выбор на одной из 
моих 
девушек?