адреса. Поэтому 
я не хотела идти на рожон, но вместе с тем не могла позволить, чтобы лаковое 
покрытие 
вадзима-нури именовали пластмассой, а принцессу Яэгаки - гейшей.
     Чтобы не ранить самолюбия девушки, я начала с рассказа о японском танце. Я 
объяснила 
ей, что история принцессы Яэгаки сходна с той, что поведал Шекспир в своей 
трагедии "Ромео 
и Джульетта". С жаром я принялась описывать ей, что сосуды для росписи по лаку 
делают из 
павловнии (которая не растет в Америке), а лака накладывают целых двадцать 
слоев. Затем 
наносится роспись золотом. Такое производство нельзя поставить на массовый 
поток, подобно 
изделиям из пластмассы. Мастер в состоянии изготовить за месяц лишь несколько 
таких работ.
     Американские посетители, которых девушка до сих пор кормила небылицами о 
пластмассе и гейше, позже приводили знакомых, а девушка стала подходить ко мне 
и задавать 
вопросы.
     Однажды со мной заговорил управляющий:
     - Госпожа Накамура, если вы решили еще немного задержаться в Нью-Йорке, то 

поработайте у нас. Хоть я и не могу много платить, но у нас нет никого, кто бы 
так хорошо все 
объяснял, как вы.
     Я была счастлива. Конечно, у меня была работа натурщицы и на выставке, но 
это был 
случайный заработок. Поскольку мне приходилось высылать деньги двум пожилым 
женщинам 
и сыну, то твердый доход, как бы мал он ни был, был весьма кстати. По субботним 
и 
воскресным дням я располагала свободным временем. Работа в союзе длилась до 
пяти часов 
вечера, и, если поспешить, я могла еще пять часов работать на какой-либо 
ярмарке, так как на 
ярмарках или выставках цветов посетителей пускали до десяти часов вечера...
     - В ближайшую неделю я вынесу данный вопрос на совещании, - пообещал 
управляющий, которого я и сама хотела попросить об этом, так что я была очень 
рада такому 
повороту событий.
     Но, как и в Японии, некий важный чин из министерства торговли и 
промышленности 
воспротивился этому, потому что я была прежде гейшей. Один служащий, который 
помнил 
меня по тем приемам, что устраивало министерство в Японии, посчитал, что бывшая 
гейша 
может в итоге принести неприятности их руководителю. Против этого управляющий 
не мог 
ничего возразить.
     - Ничего не вышло, госпожа Накамура, - сожалел он.
     - Нечто подобное мне уже приходилось не раз испытывать в Японии, так что 
этим меня 
не удивишь. Пожалуйста, не огорчайтесь, - ответила я.
     Мне стало ясно, что и в Америке придется столкнуться с такими вот 
японскими 
напастями. Конечно, я была разочарована. На улице я случайно столкнулась с тем 
чиновником, 
что помешал моему назначению.
     - Что вы себе позволяете? Разгуливать в кимоно по Нью-Йорку... Вас же 
убьют, - 
набросился тот на меня. Почему человека должны убивать из-за того, что он носит 
кимоно? Я 
действительно была для него бельмом на глазу, и он, похоже, испытывал ко мне 
нерасположение. Как высокопоставленного чиновника, его тоже приглашали на 
различные 
мероприятия, например на цветочные выставки, где я работала. Уже сами его 
приветствия 
часто отличались бесцеремонностью: "Ну, вы даже похорошели. Вот что делает 
хорошее 
питание".
     Позже мне улыбнулась удача, и я была рада, что получила отказ в данном 
союзе. Однако 
тогда меня злило, что по его вине не удалось получить уже лежащее у меня в 
кармане место. 
"Прием на работу бывшей гейши сулит начальству только одни неприятности". Как 
язык 
повернулся сказать такое! Я буквально кипела от гнева.
     В ту пору японки, умеющие носить кимоно и к тому же говорящие сносно 
по-английски,