| |
средневековых церковных писателей противопоставления: язычница Ольга
творила бесчеловечные, греховные дела, а через год -- два стала
христианкой и ничем не запятнала себя.
Обычно этот раздел "Повести временных лет" трактуется как
более поздняя запись устных киевских сказаний, но против этого
опять-таки свидетельствует полное отсутствие оценок со стороны
летописца-христианина. В этом случае молчание равносильно согласию.
Иное дело, если в руках летописца XI -- XII вв. был написанный ранее
текст языческой летописи -- тогда его ответственность значительно
уменьшалась. Сказ о мудрой Ольге -- политический трактат (946 г.),
автор которого порицает князя за нарушение установленных норм дани,
древлянскую знать -- за неслыханную дерзость (убийство великого
князя), а Ольгу прославляет за установление твердых даней и
"уроков".
Последний раздел киевской языческой летописи (964 -- 980 гг.)
относится в основном к эпохе Святослава и, возможно, пополнен за
счет "вештб витезовых" ("рыцарских прославлений"), но тоже лишен
каких бы то ни было признаков христианской книжности. Вполне
естественно, что у князя-язычника был и летописец-язычник. Относился
ли этот писатель к "волшебникам", сказать трудно, но началось
русское летописное дело явно в среде жреческого сословия в княжение
Игоря Старого. Пушкин в своей "Песне о вещем Олеге" обессмертил одно
из первых произведений русских летописцев-волхвов первой половины X
в., написанное в укор зазнавшемуся конунгу и в защиту русских
предсказателей.
Ко времени принятия христианства в конце 980-х годов
греческое духовенство застало на Руси не только примитивное суеверие
деревни, но и государственную языческую религию города и социальных
верхов с разработанным космологическим эпосом, с представлениями о
божественном происхождении великокняжеской власти (Владимир
Солнце...), разнообразным ритуалом и разветвленным жреческим
сословием, владевшим тайнами тонко разработанной символики, знанием
"черт и резов", древних "кощюн" и новоизобретенной славянской
письменности. Важно отметить, что жреческое сословие было настроено
как против христиан-греков, так и против варягов; одной из первых
жертв новому пантеону языческих богов был намечен юноша-варяг, и это
было облачено в форму изъявления высшей воли: жребий пал на
варяга-христианина.
Волхвы в деревне и в демократической части городского посада
существовали еще очень долго: вплоть до XVII -- XVIII вв. в
церковных требниках стоят вопросы к исповедующимся -- не ходил ли к
волхвам, не исполнял ли их указаний?
В 1060-е годы в связи с длительным недородом, голодом и
нашествием половцев стал заметен отход от новой христианской веры и
возврат к прадедовскому язычеству; оживилась деятельность волхвов,
проповедовавших даже в Киеве и Новгороде.
Русская православная церковь создала за XI -- XIII вв. целый
ряд поучений против язычества, которые свидетельствуют о прочности
и устойчивости не только языческих воззрений, но и открытых
языческих игрищ, производившихся даже на городских площадях.
Переписывались такие поучения вплоть до XVII в.
*
Принятие христианства в очень малой степени изменило
религиозный быт русской деревни X -- XII вв. Единственным заметным
новшеством было прекращение трупосожжений. По ряду второстепенных
признаков можно думать, что христианское учение о блаженном
посмертном бытии "на том свете", как награда за терпение в этом
мире, распространилось в деревне после татарского нашествия и в
результате первоначальных представлений о неизбывности иноземного
ига.
Что касается христианизации русских социальных верхов, то
нам, очевидно, следует внести некоторые поправки в установившуюся
схему: "в деревне -- язычество, в городе -- православие". Языческие
верования, обряды, заговоры, формировавшиеся тысячелетиями, не могли
бесследно исчезнуть сразу после принятия новой веры. Отмиранию
язычества не содействовало то, что существенных, принципиальных
отличий нового от старого не было: и в язычестве и в христианстве
одинаково признавался единый владыка Вселенной; и там и здесь
существовали невидимые силы низших разрядов; и там и здесь
производились моления -- богослужения и магические обряды с
заклинаниями-молитвами; там и здесь каркасом годичного цикла
празднеств были солнечные фазы; там и здесь существовало понятие
"души" и её бессмертия, её существования в загробном мире. Поэтому
перемена веры расценивалась внутренне не как смена убеждений, а как
перемена формы обрядности и замена имен божеств. В новом духовенстве
раздражало и возмущало противоречие между прописной моралью и
реальным бытом, между показным аскетизмом и "сребролюбием" и
чревоугодием "череву работных попов".
|
|
