| |
Персефона-Кора -- дочь Деметры; второе имя подчеркивает
дочерний, юный характер весенней богини. Напомню, что анонимный
русский автор XVII в., сочинение которого использовал Гизель, прямо
называет Ладу матерью Леля и Полеля. В этом указании на материнство
Лады автор, очевидно, опирался только на современный ему
этнографический материал, так как у него нет никаких параллелей с
античной мифологией и он не упоминает ни Цереру, ни Прозерпину, что
делали польские авторы. Мужской род детей Лады также условен.
Материнство Лады явствует и из тех песен, где при закликании весны
к ней, Ладе, обращаются за разрешением: "Благослови, мати Ладо,
весну закликати!". У русского этнографа XVII в. были все основания
считать Ладу матерью.
Отбросим Полеля как песенное повторение, примем женский род
для Лады и Лели (к чему нас обязывает фольклорный материал), и мы
получим архаичную пару: мать и дочь -- богини оживающей и рождающей
природы. Эта пара много древнее, так сказать, исконнее, чем античные
мифы или фольклорные реминисценции, и она ведет нас к паре
охотничьих рожаниц, тоже являющихся матерью и дочерью. Но здесь мы
имеем дело с рожаницами уже аграрными, связанными не с приплодом
зверей, а с вегетативной силой весеннего расцвета растительности
вообще и хлебных злаков в частности.
Дочерняя сущность Лели-Ляли явствует из целого ряда близких
к этому мифологическому имени слов: "ляля", "лялька" -- ребенок,
дитя, кукла, игрушка; "лелеять" -- бережно носить ребенка; "люлька"
-- детская колыбель; "лелека" -- аист, с которым связано поверье о
том, что он приносит детей, и многое другое. "Леля", "Ляля" могло
быть почти нарицательным обозначением "дочери", подобно тому как
Персефона, дочь Деметры, именовалась просто "Корой", т. е. тоже
"дочерью".
С праздником Лели и Лады в юрьевские дни (22 и 23 апреля), с
пасхальными днями и с более ранними, масленичными обрядами связано
во многих местах разведение костров. Сербы разжигали огромные
общесельские костры, высота которых достигала 7 м. Пепел из костра
считался священным: им посыпали семена, священник в церкви мазал
этим пеплом крест на лбу прихожан, ему приписывались целебные
свойства. Иногда вокруг основного костра разводилось 12 малых, что
означало общегодовую значимость обряда 137. Ритуальные костры носили
интересные названия: "лила", "олеле", "олала", "олалиjа".
----------------------------------
137 Календарные обычаи и обряды... Весенние праздники, с. 252
-- 262.
Сербские "лилы" явно связаны с магией плодородия и со
скотоводством -- во время горения костра разбрасывали горящую
бересту ("лилу") и пели:
Лила, гори, жито, роди!
...Весело нам, лиле, горе
да нам краве добре веде!
Большие костры палили из соломы ("гомиле сламе"), а также
жгли огни в особой решетке, высоко поднятой четырьмя мужчинами на
четырех длинных шестах 138. Такие же масленичные костры из целых
копен соломы разжигали на высоких местах вне села и болгары,
устраивая вокруг огня хороводы. В Болгарии эти костры называли также
"олелии", "ойлалия". Не было ли перенесено еще в древности название
праздника в честь весенней Лели (по польским записям XV в. "ileli",
"ilely") на сопровождавший празднество костер, символизировавший
разгоравшееся тепло природы?
----------------------------------
138 Кулишиh Ш., Петровиh П. Ж., Пантелиh Н. Српски митолошки
речник, С. 194.
Итак, из многообразного общеславянского фольклорного
материала вычленяются две мифологические фигуры: Лада -- великая
богиня весенне-летнего плодородия и покровительница свадеб, брачной
жизни -- и ее дочь (?) -- Леля, Леля, Ляля, олицетворяющая весну,
весеннюю зелень, расцвет обновленной природы.
А. С. Фаминцын, писавший о богине весны и сопоставивший
русско-украинский фольклор с мифом о Деметре и Персефоне, во второй
своей работе несколько сместил объекты внимания: он ни слова не
говорит о Ладе и Леле, просто не упоминает их, а сближает с
погибающей Персефоной купальскую Морену, Мару, Кострому и т. п.
Обряд уничтожения (растерзания, сожжения и утопления) соломенных
кукол, действительно, очень близок к мистериям, изображающим
похищение Персефоны, но в славянских материалах мы совершенно не
ощущаем единства весеннего божества с фигурой, трагически
завершающей свой годичный путь в похоронных обрядах Купалы или
петрова дня. Нигде не хоронят ни Ладу, ни Лелю, хотя проводы
|
|
