ожоги, на пальцах волдыри, и он не мог больше держать в руке ни кисть, ни
карандаш. Я видел это и предложил ему побродить по улицам Иерусалима.

      Я стал водить его по синагогам и учебным домам. Было это до событий
двадцать девятого года, когда евреи жили еще на святой земле Старого
города, а синагоги и учебные дома не пустели. С чувством благословения он
оставался стоять у дверей домов Торы и домов молитвы, не решался войти
внутрь святыни, а только смотрел со стороны. Казалось, глаза его жадно
вбирают в себя святость, пребывающую в святых местах, которая порой
открывается также и неевреям.

      За ужином мы говорили о тех домах Торы и домах молитвы. Он
рассказывал о португальской синагоге в Амстердаме и о евреях Амстердама,
запечатленных и прославленных на полотнах Рембрандта.

      Я рассказал ему о старике-хахаме, которого я видел в синагоге в Яффо,
как он склонился перед нашим учителем, который был намного моложе его, и
поцеловал его руку. Я видел, как художник мысленно представлял себе то, о
чем я ему рассказывал.

      Я говорил о художнике-нееврее, теперь - о еврейском художнике.

      Однажды Марк Шагал попросил меня познакомить его с рабби Куком. Я
пошел с ним к рабби. О том, что говорил Шагал и что отвечал ему наш
учитель, расскажу как-нибудь в другой раз.

      Когда мы вышли из дома рабби, Марк Шагал тряхнул головой, как бы
желая освободиться от неотступного видения, и сказал: "Откуда у человека
такое святое лицо?"




                                    14.

      Вот я рассказываю о событиях нескольких лет и еще не сказал, как я
сблизился с рабби и что сблизило меня с ним.

      Я жил в Яффо и добывал средства к жизни, работая секретарем
Ховевей-Цион и секретарем гражданского суда и получая 60 франков в месяц за
работу, которая не отличает дня от ночи, потому что нередко заседания
продолжались далеко за полночь и особенно заседания суда, ибо обратившиеся
в суд прибегают к многословию, чтобы оправдать себя и возложить вину на
противную сторону.




                                    15.

      Говорят, что разум людей обычных отличается от разума мудрецов Торы.
Нередко обращавшиеся в раввинский суд удивлялись решениям рабби и даже
говорили, что он не разбирается в таких делах, как "наши". Однажды хозяин
гостиницы в Иерусалиме был заподозрен в том, что он обманул одну из своих
постоялиц и покушался на ее честь. Поднялся шум повсюду в стране и особенно
среди нового ишува. Там говорили: "И это Иерусалим с его хасидами!" Потому
что владелец гостиницы был хасидом. И вот, не доверяя раввинским судам в
Иерусалиме, обратились к рабби Куку, который в то время был раввином Яффо и
окрестных поселений.

      Рабби принял у себя многих свидетелей и, изучив все досконально,
увидел, что речь идет о ложном обвинении и что владелец гостиницы ни в чем
не виновен. Волновался весь Яффо. Одни удивлялись решению, другие говорили,
что такое решение вынесено не случайно, раввин из Яффо хотел угодить
старому ишуву. А еще говорили в Яффо: "Что понимает раввин в светских
делах? Если бы он разбирался в них, не стал бы оправдывать виновного и
обвинять невинного".




                                    16.

      Решение рабби в пользу владельца гостиницы, которого новый ишув в
Яффо считал виновным, вызвало бурные споры среди образованных людей в Яффо,
и наконец пришли к выводу, что "нельзя полагаться на такого раввина и на
такое решение". Тогда же постановили создать гражданский суд. Избрали
двенадцать человек из числа всех жителей, и был создан суд. Чтобы придать
ему юридическую силу, каждый обращавшийся в этот суд давал письменное
обязательство исполнить приговор, даже если дело выиграет противная сторона.