С изобретением Редактора-фальсификатора Вельгаузен одним махом
расправился со всеми трудностями. Как инструмент псевдонаучной логики этот
образ просто великолепен. Те разделы Библии, которые противоречат
Вельгаузену, не просто лишаются своей подлинности, а становятся аргументами
в его же пользу, ибо "свидетельствуют о вмешательстве Редактора".

   Это странное привидение в одеянии священнослужителя времен Второго Храма
действительно является ключом ко всей теории библейской критики. Когда
историк находит в веками сохранившемся тексте десятки и сотни стихов, прямо
противоречащих его излюбленной теории, и приходит к заключению, что такое
положение вещей доказывает существование невидимой руки
фальсификатора-провидца, - то создается впечатление, что труд этого
историка пересекает красную черту между серьезным историческим
исследованием и произведением изящной словесности, построенном
исключительно на фантазии.

   Сегодня можно лишь поражаться тому, как подобный труд смог - даже на
несколько десятилетий - представлять целую серьезную область исследований.
Но история науки показывает, что любая смелая гипотеза может стать
популярной, если наука не располагает достоверными фактами. В случае с
трудом Вельгаузена основная причина его популярности, по-видимому,
заключается в том, что в 1875 году эволюционистские идеи витали в воздухе.
Битвы за и против учения Дарвина были еще в полном разгаре, но уже было
ясно, кто выйдет победителем. Понятно, что теория, перенесшая идею эволюции
в Библии, излучала блеск и возбуждала умы читателей, даже если она и
переворачивала эту книгу с ног на голову. Работа Вельгаузена над Текстом
Торы, какой бы откровенно пристрастной и искаженной она ни была, сколь
бесконечно далеко ни была бы она от научной точности, - покоряла громадным
количеством мельчайших деталей и псевдонаучной аргументацией.

   Толкование Библии в рамках концепции Вельгаузена продолжалось - с
постоянно растущей неуверенностью - до тридцатых годов нашего века. Даже и
до сегодняшнего дня ее влияние все еще чувствуется в массовой культуре,
которая, впрочем, не имеет никакого отношения к научному мышлению.
Серьезное изучение Библии несовместимо с таким толкованием.

   Критика с нескольких сторон основательно обезоружила "теорию четырех
источников". Первой обрушилась на эту теорию археология, которая начала
давать ощутимые результаты в начале девяностых годов прошлого столетия.
Описанное Вельгаузеном состояние древнееврейской культуры оказалось
вздором, как только археология предложила факты взамен подлогов пылкого
воображения автора библейской критики. Например, одна из важнейших
предпосылок Вельгаузена состояла в предположении, что искусство письма было
неизвестно во времена Моисея. Археологи же нашли целые залежи источников,
доказывающие противоположное. Богослужение в Моисеевой Скинии Вельгаузен
относит к периоду гораздо более позднему, чем период Исхода.
Археологические исследования дают возможность провести много параллелей с
ритуальным культом соседних культур, датируемых тем же периодом; еврейский
ритуал явно соответствует по времени той далекой старине. Сама Скиния была
стержнем теории Вельгаузена. Он объявил Скинию сущей выдумкой на том
основании, что в древние времена она совершенно не подходила для жизни в
пустыне. И здесь археология обнаружила факты, утверждающие прямо
противоположное.

   Если археология атаковала теорию Вельгаузена извне и доказывала, что все
его предположения о "примитивном уровне культуры в 14 веке до н. э., не
дававшем возможности создания Торы", являются неверными, то его собственные
последователи подорвали ее изнутри, разъедая ее своими исследованиями.
Продолжая анализировать Библию методами своего учителя, они стали выделять
в ней все больше гипотетических "документов - источников". Источник "J",
был разложен, например - на основании все тех же доводов литературного
анализа - на "J1" и "J2" и т. д. В итоге множество различных документов,
авторов, редакторов и интерполяторов были совершенно перепутаны. В одном
стихе Торы последователи Вельгаузена находили следы сразу нескольких
различных древних сказаний. (Согласно, например, теории одного из
представителей этой школы, Книга Бытие является компиляцией из 30, никак
между собой не связанных "древних источников". Ясно, что при таком подходе
ни о каком восприятии Торы как единого произведения речь вообще не идет, и
все усилия направляются не на то, чтобы понять, что говорится в Торе, а
уходят только на соревнование в отношении того, кто на сколь много
"источников" может Текст разложить.) Здесь уже самые восторженные
почитатели теории Вельгаузена увидели, что она растворяется в абсурде. Но
отступать было поздно. По каждому вопросу исследователи новых обвинительных
"документов-источников" выдвигали тот же тип аргументации, какой ранее
Вельгаузен выдвигал в отношении всего текста в целом. Их аргументы опять
были основаны на якобы непоследовательности изложения, стилевом
разнообразии, вариациях Имени Бога и странностях словаря. Здесь стало ясно,
что применение методов литературного анализа к разложению Торы на
"источники" ведет к заведомому абсурду.