следствия указывают на ту огромную ценность, которую галахическое
мировоззрение придает земной жизни человека. Временная жизнь превращается в
жизнь вечную ; она освящается и возвышается вечной святостью.
О трауре и святости
   Человек должен рвать на себе одежду и оплакивать своего умершего
родственника. Галаха определила некоторые периоды времени для траура:
первый день, в который, согласно многим ришоним (раввинам периода
средневековья), траур является заповедью из Торы; семь дней, тридцать дней,
двенадцать месяцев. Онену запрещено есть мясо жертвоприношения; более того,
оплакивающий родственника не приносит никаких жертвоприношений за себя в
течение всего семидневного периода. Первосвященнику запрещено отращивать
волосы и рвать на себе одежду в знак траура о своем близком родственнике,
так как скорбь по умершему несовместима со святостью Храма и
первосвященства. Многие ришоним даже считали, что Первосвященник свободен
от всех ритуалов траура. Корни и начало святости - в радости. "И веселитесь
пред Господом, Богом вашим, семь дней" (Левит 23:40); "И радуйся всему
добру" (Второзаконие 26:11); "И будешь ты только веселиться" (Второзаконие
16:15). Радость - это символ реальной жизни, в которой материализуется
Галаха. Авелут (траур) и анинут (горе) сплетены и связаны со смертью,
противостоящей святости. Смерть и святость - как бы два противоречивые
стиха, и еще не появился третий стих, который примирит их между собой.48

   Только в свете этого мировоззрения мы можем понять характерную черту
многих великих еврейских ученых и гигантов Галахи: страх смерти. Человек
Галахи боится смерти; ужас исчезновения захватывает его. Мой дядя, рабби
Меир Берлин (Бар Илан) рассказал мне следующую историю. Однажды он и рабби
Хаим из Бриска оказались в одной гостинице в Либау на Балтийском побережье.
Как-то он проснулся с восходом солнца и пошел на балкон, где обнаружил
сидящего рабби Хаима: тот обхватил голову руками, и взгляд его был
устремлен к лучам восходящего солнца; он был совершенно поглощен
эстетическим переживанием этого потрясающего космического зрелища и в то же
время весь находился под тяжестью глубокой, раздирающей сердце меланхолии и
мрачной тоски. Рабби Берлин взял рабби Хаима за плечо и потряс его: "Чем Вы
так обеспокоены и огорчены, мой учитель? Есть ли какая-то причина Вашей
грусти?" "Да, - ответил рабби Хаим, человек Галахи. - Я размышляю о конце
всякого человека - о смерти". Человек Галахи наслаждается великолепием
восхода на востоке и величием моря на западе, но само это чудесное
переживание, содержащее в миниатюре красоту всего космоса и ликование
вселенной, приводит его к отчаянию и депрессии. Красота и великолепие мира,
с одной стороны, и судьба человека, наслаждающегося этим таинственным
великолепием только краткий, как сон, миг, с другой стороны, затронули
струны его чувствительного сердца, которое постигло трагедию - противоречие
между величественным, прекрасным миром и человеком, "скудным днями и
пресыщенным скорбью" (Иов 14:1). Страх смерти превратился здесь в
молчаливую муку, в тихое страдание, в мягкую и нежную грусть, украшенную
глубоким и возвышенным эстетическим переживанием. Тот, кто подпал под
власть столь высокого переживания, - это не человек, тоскующий о
трансцендентности, мечтающий выйти из рамок реальности. Зачем такому
человеку печалиться и страдать из-за красоты этого мира? Ведь в его
представлении она - лишь бледное отражение скрытой высшей действительности!
Человек Галахи, наблюдающий за первыми лучами солнца и размышляющий о
красоте мира и ничтожности человека, переживающий при этом ликование,
смешанное со страданием, принадлежит этому миру. Этот человек общается со
своим Создателем не где-то бесконечно далеко, в святом и покрытом тайной
чудесном мире, полном святости и трансцендентности, - но именно здесь, в
самой гуще этого мира.

   "...Ибо не преисподняя славит Тебя, не смерть восхваляет Тебя, не
уповают сошедшие в могилу на истину Твою. Живущий, живущий - он прославит
Тебя, как я ныне; отец детям возвестит истину Твою" (Исайя 38:18-19).
Сказал царь Хизкия, когда выздоровел: "Не умру, но жив буду и расскажу о
деяниях Господних" (Псалмы 118:17). Эхо этих гимнов продолжает звучать в
мире Галахи.
О траурной речи (hеспед)

                - отрывок из статьи "Памяти Ребецен Тальне"
 Древний библейский обычай произносить на похоронах hеспед (траурную речь,
оплакивание) преследует двойную цель. Прежде всего, он должен заставить
людей плакать, "возвысить голос". Еврейский Закон, Галаха, не одобряет
молчаливого безразличия к мертвому. Он хочет услышать крик отчаяния,
увидеть горячие слезы, смывающие человеческую жестокость и жесткость. Тора
говорит: "И пришел Авраам скорбеть о Саре и оплакивать ее" (Бытие 23:2).
Согласно Галахе, скорбеть, испытывать чувство великой утраты и горя перед
лицом смерти - это очищающее переживание. Оно напоминает гордому, суетному,
себялюбивому человеку о пугающем факте, о котором все мы хотели бы забыть,
- о смерти. Верно, конечно, и то, что иудаизм никогда не концентрировался
чрезмерно на смерти, что он никогда не пытался мотивировать религиозную
жизнь человека встречей со смертью. В сущности, даже наоборот: наше
религиозное сознание всегда ориентировалось на жизнь и имело свои корни в
жизни. И все же, когда человеку приходится вспомнить то, что он так упорно