льной высшей Реальности.

Казалось бы, в индуистско-буддийской религиозной традиции должен был задавать 
тон тот же фатализм, что и в исламе, может быть, даже более мрачный, так 
сказать, с «загробным» оттенком. Это, однако, не так. Парадоксально, но закон 
кармы с ориентацией на интроспекцию ищущего престижного спасения индивида 
оказался тесно связанным с альтруистической в своей основе этикой. Спасая себя, 
человек должен был проявить искреннюю заботу о других – как ближних, так и 
дальних, включая вообще все живое: только так он мог улучшить свою карму или 
достичь нирваны. Далеко не случайно священный принцип ахимсы вышел на передний 
план и в индуизме, и в буддизме. Следуя же по пути высшей этики, человек не 
может быть фаталистом: слишком многое здесь зависит от него самого. Словом, 
активно формируя фундамент собственного спасения, каждый вместе с тем столь же 
активно вносит вклад в общий фонд благожелательной взаимосвязи и 
взаимопонимания, что в свою очередь способствует стабильности социальной 
структуры.

Это тесно связано с еще одной существенной характеристикой 
индуистско-буддийской религиозной традиции – с высокой культурой чувств. Сфера 
чувств свойственна всем людям, она хорошо известна и миру ислама, ею пронизана 
лирика великих арабских и персидских поэтов. Но, несмотря на это, эмоции 
человека в догматике ислама должны были быть достаточно однозначно 
ориентированы в сторону Аллаха или великого пророка Мухаммеда. В разных формах, 
от фанатичной страсти-ревности фидаинов до радения-зикра странствующих дервишей,
 от исступленной молитвы простого верующего, особенно в дни поста, до будничной 
преданности нормам ислама, эмоции правоверного обычно едва ли не всецело 
принадлежали именно его вере и Аллаху. Каждый мусульманин всегда был горд тем, 
что он принадлежал к умме, этому вселенскому социуму правоверных. Что же 
касается взаимоотношений между людьми и особенно отношения к женщине, то все 
это, с точки зрения высоких чувств, стояло на заднем плане.

В индийской традиции тоже большое место занимает преданность богу – бхакти. Но 
сфера чувств этим не ограничивается. Напротив, воспитанные на эпических 
сказаниях индийцы отличаются развитой культурой чувств, от сентиментальных 
переживаний до готовности к самопожертвованию, от высокой страсти и любовного 
пыла до столь же высокого долга (именно это последнее чувство подчас побуждало 
вдов, включая весьма молодых, добровольно идти на костер, где сжигался труп 
мужа, – тот самый обычай сати, с которым долго боролись религиозные реформаторы 
в Индии). И все эти чувства не только существовали сами по себе, но имели 
социальное признание, сознательно и активно культивировались, что и рождало ту 
самую возвышенную культуру чувств, о которой идет речь.




Китайско-конфуцианская 
традиция-цивилизация

Китайско-конфуцианская традиция-цивилизация, основанная на безразличии к 
религии как таковой с ее верой, богами, мистикой и метафизикой (даосизм и 
буддизм при всей их социально-идейной значимости играли все же второстепенную 
роль), характеризуется необычайно строгим акцентом на социальную этику и 
административно регламентированное поведение. Это вполне компенсировало 
слабость собственно религиозной основы и обеспечивало как стабильность 
догматическо-конформистской структуры, так и абсолютное господство 
социально-политической нормы над индивидуальной волей. Всемогущество 
политической администрации, опиравшейся на строгий социальный порядок и 
беспрекословное повиновение подданных, всегда было в Китае направлено на 
упрочение престижа централизованной власти и детально разработанного 
правопорядка, под давлением которого все частные интересы и тем более 
индивидуальные притязания отступали на задний план.

Генеральная установка всей дальневосточной традиции –высшая ценность оптимально 
организованного социального бытия, фундаментом которого являются как постоянное 
самоусовершенствование человека, прежде всего призванного руководить обществом 
и государством мудреца, так и неустанное стремление всего социума во главе с 
общепризнанными его лидерами-мудрецами к достижению высшей внутренней гармонии. 
Отсюда постоянная ориентация на всестороннее культивирование этики 
(конфуцианские добродетели), на этически детерминированное знание и умение 
реализовывать его на практике, наконец, на строго формализованные и подчиненные 
принципу патернализма взаимоотношения между людьми (мудрые старшие заботятся о 
благе неразумных младших, которые беспрекословно подчиняются их воле и почитают 
их мудрость).

Китайско-конфуцианская традиция осуждала тенденцию к стяжательству и 
материальной выгоде в ущерб высокой морали и долгу. Социальная активность 
индивида умело направлялась в престижное русло воспроизводства конфуцианских 
принципов жизни, успешное овладение которыми гарантировало авторитет, власть и 
процветание. Эта ориентация, опиравшаяся на предельное напряжение способностей, 
старание и повседневный тяжелый труд (для свободного владения иероглификой все 
эти качества были обязательны), в принципе оказывалась оптимальной основой для 
воспитания творческой активности, энергии и даже предприимчивости, т.е. тех 
самых качеств, которые столь нужны для частного предпринимателя. Высоко 
ценившаяся в Китае культ