| |
к власти и неустанных напоминаниях о социальной справедливости (с
обязательной приниженностью женщин) – все эти и многие другие особенности,
признаки и нормы мусульманской традиции и построенного на ней исламского
общества определяют особый, уникальный и неповторимый облик арабо-исламской
цивилизации. Но столь же уникальны и обе другие.
Индуистско-буддийская
традиция-цивилизация
Индуистско-буддийская традиция-цивилизация, как и китайско-конфуцианская,
принадлежит к иной метатрадиции, нежели ближ-невосточно-средиземноморская с ее
склонностью к монотеизму и конструированию взаимоисключающих оппозиций типа Бог
–личность, разум – эмоции, общее – личное, материальное – идеальное. Для
индуистско-буддийско-дальневосточной метатрадиции (при всей кардинальной
разнице между цивилизациями Индии и Китая) характерна противоположная тенденция
к нечеткости и нерасчлененности оппозиций, к взаимопроникновению и смешению,
казалось бы, фундаментально противоположных начал –жизни и смерти, сущего и
несущего, макро– и микромира, к широким семантическим и логическим ассоциациям,
наконец, к несколько иной структуре мышления как такового.
Основанная на интроспективных метафизических спекуляциях, на стремлении найти
спасение и освобождение вне материального феноменального мира, в слиянии с
Абсолютом, индо-буддийская традиция характеризуется явно выраженным акцентом на
религиозно детерминированное индивидуальное поведение. Генеральная установка
здесь – высшая ценность небытия, исключение из мира сансары, кармического
круговорота. Поэтому на переднем плане в этой цивилизации не хорошо
организованный и покорный воле высшего, порой склонный к фанатизму социум, как
то характерно для исламского мира вплоть до наших дней, но именно отдельный
человек как кузнец своего счастья. Не индивидуум как свободная личность, как
самостоятельная и защищенная правопорядком критически мыслящая индивидуальность
в античном стиле, но именно отдельно, особняком от всех (хотя и рядом, бок о
бок с другими такими же) стоящий, занятый мыслями о собственном спасении член
коллектива, в первую очередь своей общины и касты.
Высшая установка на интроспекцию индивида, ищущего освобождения от мира,
повлекла за собой многие характерные черты индийского и близких ему, в основном
буддийских, обществ. С одной стороны, это организационная рыхлость религиозных
доктрин и крайняя степень терпимости, граничащая с безразличием к соседу:
каждому практически предоставлена необычайно широкая свобода в практике
религиозных отправлений, что, однако, компенсируется системой жестких
социальных ограничений. С другой – внешняя нейтральность^даже безразличие
индивида и общества к власти как таковой, к администрации, к государству.
Органы власти в странах индуистско-буддийского мира существуют как бы вне
индивида и его группы (семья, община, каста), а контакты с ними практически
ограничиваются выплатой податей и исполнением необходимых общегосударственных
повинностей и обязательств. Но что показательно: социальная индифферентность
такого рода в общем безболезненно воспринималась государством. Не нуждаясь ни в
деспотическом произволе ни в чрезмерном административном усердии, государство в
индо-буддийском регионе – будь то Индия, страны Юго-Восточной Азии и тем более
Тибет, где светская власть находилась в руках Далай-ламы, – было практически
гарантировано от нежелательных для него социальных катаклизмов, а
умиротворяющее воздействие религии с ее ориентацией на спасение вне
феноменального мира и культом необходимой для достижения этой цели этической
нормы способствовало желанной стабильности структуры в целом.
Индийская религиозная традиция не стимулировала активность и предприимчивость
человека, если только речь не шла о поисках спасения. Жесткая кастовая система
была преградой, намертво отрезавшей социально-престижную перспективу;
социальная мобильность здесь, в отличие, скажем, от мира ислама была сведена до
минимума: никакие богатства и удачные повороты судьбы не сделают тебя более
значительным и уважаемым по сравнению с теми, кто принадлежит к более высоким
кастам по рождению. И эта бесперспективность лишний раз ориентировала
честолюбивого индивида в сторону религиозного поиска вне феноменального мира.
Несколько иначе, но похоже обстояло дело и там, где каст не было В буддийских
странах значимость аскезы, самоотречения, монашеского обета всегда была столь
высока, что все мирское, включая жажду наживы, на шкале общепринятых ценностей
оказывалось внизу, вне зоны престижа и сознательных устремлении, и это также не
могло не оказывать своего воздействия на весь образ жизни. Соответственно
проблемы равенства или социальной
сггоаведливосгиддяиндуистеко-буддийскойтрадиции-цивилизации никогда не были
актуальными – они решительно вытеснялись привычным представлением о высшей
справедливости кармы, воздающей каждому по его заслугам. И все это в сумме
своей сводилось к одному и тому же: на земле, в мире феноменального, каждый уже
получил то, на что мог рассчитывать; если тебе этого мало, устремляй свои
помыслы и старания в сторону вне-феномен
|
|
