оценки ценностей в начале века, конфуцианские 
традиции с выходом на авансцену широких масс крестьянства и особенно после 
преодоления очередного в истории страны тяжелого кризиса обрели новую силу и 
были обречены на успех, на победу.

Разумеется, не следует упрощать процесс. Революция коренным образом изменила 
Китай. Исчезли некоторые классы и сословия, изменились – причем на первых порах 
очень резко побольшевистски, – формы собственности. На смену желтому дракону 
империи пришло красное знамя революции. Но все эти перемены в конечном счете не 
помешали возрождению национальных (конфуцианских) традиций, которые оказались 
на редкость устойчивыми.

В истории Китая массовые выступления в кризисные периоды обычно окрашивались в 
даосско-буддийские сектантские тона. Это проявлялось, в частности, в стремлении 
причаститься к священному трепету возбужденной массы, воспеть громкую хвалу 
обожествленному харизматическому лидеру, привести свой внешний вид в 
соответствие с той нормой, которая как бы объединяет всех посвященных и 
противопоставляет их чужакам не причастным к движению либо даже враждебным ему. 
Выход на авансцену даосско-буддийских традиций с их апелляцией к экстатическим 
чувствам возбужденной массы, к магии и культу был весьма заметен в годы 
культурной революции, когда культ Мао в великой державе заслонил собой все. В 
какой-то мере это было закономерным результатом децентрализации власти и хаоса 
в стране. И хотя в маоистском Китае 60-х годов период дестабилизации был 
сравнительно кратким, в XX в. он создал в миниатюре ту ситуацию, которая была 
характерна для эпох мощных социальных катаклизмов в китайской империи в прошлом,
 в годы династийных кризисов и смены династий. Культ привычного «своего», 
апелляция к национальным чувствам, культ формы и ритуала, призывы к строгой 
дисциплине, скромности и показному самоуничижению, наконец, пренебрежение к 
личности во имя укрепления корпорации по заимствованному конфуцианцами 
классическому легистскому принципу «слабый народ – сильное государство» – все 
это энергично проявилось в годы культурной революции. Но, несмотря ни на что, 
эта революция привела к обычному в китайской традиции результату – к 
восстановлению порушенной кризисом нормы.

Норма эта во многом восходит именно к конфуцианству. Сильная централизованная 
власть, ставящая своей целью создание гармоничного общества, в котором было бы 
некоторое место строго контролируемым, но жизненно необходимым для процветания 
экономики частной собственности и рыночному саморегулированию, – это как раз 
конфуцианская традиция. Речь вовсе не о том, что между политикой КПК в наши дни 
и конфуцианством нет принципиальной разницы. Если уж на то пошло, то гораздо 
больше от конфуцианской традиции можно найти в успешной политике гоминьдановцев 
на Тайване. Но в том, что касается постмаоистского Китая и реформ Дэн Сяо-пина, 
все сегодня абсолютно ясно: в своей политике современная КПК опирается на 
определенные традиции, само существование которых уходит в мощную толщу истории.
 И если поставить в заключение рассказа о китайских религиях риторический 
вопрос, за кем будущее, то ответ на него недвусмыслен: несмотря на риторику 
современных лидеров КПК (а как им без нее обходиться?), они внутренне вполне 
готовы к тому, чтобы реформировать традиционный Китай с ориентацией на 
вестернизованную модернизацию, но при сохранении конфуцианской (а не 
марксистско-маоистско-коммунистической!) основы.






Глава 
22
Буддизм и синтоизм в 
Японии


Индийская и китайская цивилизации на протяжении веков оказывали немалое 
воздействие на соседние страны и народы. И хотя это влияние имело 
разносторонний характер, а на периферии упомянутых двух мощных культурных 
центров ощущалось знакомство и с индуизмом, и с конфуцианством, и даже с 
даосизмом, все-таки важнейшим компонентом религиозной традиции, который 
распространился наиболее широко, был буддизм. В частности, это видно на примере 
Японии.

Япония во многих отношениях страна уникальная и удивительная. Врожденная 
вежливость, более искренняя и менее церемонная, нежели в Китае, – и рядом с ней 
острый меч самурая, смелость, отвага и готовность к самопожертвованию которого 
могут быть поставлены лишь рядом со слепым фанатизмом воинов ислама. Редкое 
трудолюбие в сочетании с обостренным чувством чести и глубокой, до смерти, 
преданности патрону, будь то император, сюзерен, учитель или глава процветающей 
фирмы. Необычайное, даже для изысканного Востока, чувство прекрасного: 
скромность и простота, лаконизм и необыкновенное изящество одежды, убранства, 
интерьера. Умение отрешиться от суеты повседневности и найти душевный покой в 
созерцании спокойной и величественной природы, в миниатюре представленной в 
маленьком, глухо огороженном дворике с камнями, мхом, ручейком и карликовыми 
соснами… Наконец, удивительная способность заимствовать и усваивать, перенимать 
и развивать достижения иных народов и культур, сохраняя при этом свое, 
национальное, своеоб