| |
анархизма,
а также революционный марксизм. Это была эпоха активной борьбы мнений, синтеза
старого и нового, первых попыток практического применения иноземного опыта на
китайской почве. В эти годы в Китае выковывались кадры будущих революционеров.
Но в это же время закладывались и основы более утонченных и гибких форм
сопротивления.
В 20-30-х годах гоминьдановские власти, опираясь на традиционные методы
административного контроля и экономического регулирования, сосредоточили в
руках государства ключевые позиции, что, с одной стороны, ослабляло далеко еще
не окрепшую китайскую буржуазию, а с другой – порождало коррупцию и тем
способствовало возникновению тяжелого экономического кризиса. В этих условиях
активную политическую роль стала играть возникшая в 1921 г. Коммунистическая
партия Китая (КПК). Коммунисты Китая быстро набирали силу и приобретали влияние
в стране. Однако опорой коммунистов Китая не мог стать –имея в виду основы
догматов марксизма – осознавший свои классовые интересы пролетариат. Такого
пролетариата в Китае – как, впрочем, и на всем остальном Востоке, – просто не
было. Вообще рабочие являли собой очень небольшую долю населения страны, даже в
городах. Подавляющее большинство населения страны по-прежнему составляло
крестьянство.
Крестьянство и его
традиции
Китайское крестьянство – в отличие, скажем, от индийского с его кастами и
кармой – всегда бывало мятежно настроенным в годы социального кризиса. Оно
(особенно беднейшая его часть) было готово к революционному взрыву и в начале
20-х годов нашего века. А так как коммунистам была нужна именно революция, то
они не стали долго колебаться и сомневаться: крестьянство так крестьянство.
Именно на эту мощную и всегда весьма консервативную социальную силу они и стали
опираться. Неудивительно, что вместе с массами беднейшего крестьянства в
революцию пришло и заняло в ней важное место традиционно китайское восприятие
реальной жизни – сквозь призму национальных традиций, как конфуцианских, так и
даосско-будцийских. Конечно, это не мешало образованным активистам КПК
овладевать по советскому эталону идеями научного коммунизма,
марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма и пытаться вести за собой
массы под соответствующими лозунгами. Но главное было все же в том, что выход
на передний план острой социальной борьбы многомиллионных крестьянских масс с
их традициями и нормами, веками воспитывавшимися эгалитарными стремлениями
создать казарменный порядок всеобщего равенства, уже сам по себе не мог не
придать революции совершенно определенный акцент. Имеется в виду акцент
традиции. Именно традиция повела за собой и китайское крестьянство, и ставших
во главе мятежных крестьян коммунистов, – несмотря на то, что китайские
коммунисты пытались добиться как раз обратного, т.е. сломать традицию, как то
сумели сделать большевики в России.
Возрождение
традиций
Китай – скорее всего, к великому счастью этой огромной и древней страны, – не
Россия. Эту элементарную истину давно стоило бы усвоить всем тем, кто сегодня
столь часто и уже привычно сетует на различие результатов посткоммунистических
рыночных реформ у нас и у них. Разница в ходе и результатах современных реформ
в России и в Китае уходит корнями далеко вглубь истории и во многом обусловлена
несходством господствующей традиции, народной культуры. То, что в свое время
сравнительно легко удалось большевикам, энергично подмявшим под себя
отечественную народную традицию и умело использовавшим все ее слабости, включая
неустойчивую этическую норму, укрепить которую так и не сумела русская
православная церковь (о чем уже шла речь в седьмой главе о христианстве), не
удалось китайским коммунистам. Именно в этом пункте потерпел свое основное
поражение Мао, одержавший победу над го-миньдановцами и объединивший Китай под
властью КПК. Получив в свои руки ни с чем не сравнимую власть над почти
миллиардной страной и проведя в ней несколько гигантских социальных
экспериментов невиданного по размаху масштаба, Мао в конечном счете потерпел
решительное поражение. И это поражение нанесли ему не его открытые враги, не
предатели или соперники внутри его партии, даже не пассивно противостоявшие ему
представители аппарата власти, которых он склонен был обвинить в предательстве
и с которыми активно расправлялся в дни памятной Китаю «культурной революции».
Совсем напротив, Мао потерпел поражение от Конфуция или, если выразиться точнее,
от конфуцианских традиций.
Здесь надо внести ряд уточнений. Во-первых, сам Мао, будучи китайцем, не был
полностью чужд этим традициям, входившим в плоть и кровь каждого, кто был
рожден и воспитан в Китае китайской матерью. Во-вторых, став коммунистом, Мао
вполне осознавал, что главный его противник – это, в конечном счете, все же не
едва вставшая на ноги и крайне слабая китайская буржуазия, но именно Конфуций.
И далеко не случайно едва ли не последнюю в своей жизни великую битву Мао
затеял именно против него. Не вполне ясно, рассчитывал ли Мао всерьез на победу
в этой последней своей великой битве. Но стоит констатировать сам факт: пережив
эпоху духовного кризиса и пер
|
|
