| |
ствие на философскую мысль Китая
оказали идеи чань-буддизма об интуитивном толчке, внезапном озарении и т.п.
Влияние этих идей отчетливо заметно в философии неоконфуцианства, в работах Чжу
Си.
С буддизмом связано в истории Китая очень многое, в том числе и, казалось бы,
специфически китайское. Вот, например, легенда о возникновении чая и чаепития.
Чань-буддисты в состоянии медитации должны были уметь бодрствовать, оставаясь
неподвижными в течение долгих часов. При этом уснуть в таком состоянии
прострации считалось недопустимым, постыдным. Но однажды знаменитый патриарх
Бодхидхарма во время медитации уснул. Проснувшись, он в гневе отрезал свои
ресницы. Упавшие на землю ресницы дали ростки чайного куста, из листьев
которого и стали затем готовить бодрящий напиток. Конечно, это лишь легенда.
Однако фактом остается то, что искусство чаепития действительно впервые
возникло в буддийских монастырях, где чай использовался как бодрящее средство,
а затем чаепитие стало национальным обычаем китайцев.
Буддизм был единственной мировой религией, получившей широкое распространение в
Китае (ни христианство, ни ислам никогда не были там популярны, оставаясь
достоянием лишь незначительного меньшинства). Однако специфические условия
Китая и характерные черты самого буддизма с его структурной рыхлостью не
позволили этой религии, как и религиозному даосизму, приобрести преобладающее
идейное влияние в стране. Как и религиозный даосизм, китайский буддизм занял
свое место в гигантской системе религиозного синкретизма, которая сложилась в
средневековом Китае во главе с конфуцианством.
Глава
21
Религиозный синкретизм в Китае. Традиции и
современность
Конфуцианство, даосизм и буддизм, сосуществуя на протяжении долгих веков,
постепенно сближались между собой, причем каждая из доктрин находила свое место
в складывавшейся всекитайской системе религиозного синкретизма. Конфуцианство
преобладало в сфере этики и социально-семейных отношений, даосизм с его магией,
метафизикой и пантеоном божеств и духов был обращен к сфере чувств и как бы
компенсировал сухость и рационализм конфуцианства; буддизм заботился о
замаливании грехов, рождал и поддерживал иллюзии о светлом будущем.
Система синкретизма складывалась прежде всего на нижнем уровне, в рамках
народных верований и обычаев. Среди необразованного крестьянства и
малограмотных горожан она господствовала практически абсолютно. Средний китаец
обычно не видел разницы между тремя религиями. К каждой из них, а то и ко всем
сразу обращался он в случае нужды: чем большее число богов и духов услышит его
просьбы, тем больше шансов на успех. На верхнем уровне тоже наблюдалось
некоторое сближение и взаимовлияние доктрин, однако среди образованных шэньши,
ученых даосов или буддийских монахов из монастырей сохранялись и
культивировались специфика каждого из учений, их самостоятельность и
самобытность.
Сложившаяся в основном на нижнем уровне синкретическая система была любопытным
феноменом. Кое-чем она напоминала индуизм: те же эклектизм и универсализм
пантеона, терпимость и либерализм в сфере культа, простота и легкость
деификации новых святых, патронов-покровителей. Однако существенно, что при
всем том сохранялось лицо каждой из доктрин: пусть в деревенском храме
находились рядом даосские и буддийские божества и любой даосский и буддийский
монах соглашался отправлять необходимый обряд в отношении каждого из них, а то
и всех сразу – все-таки эти божества оставались соответственно даосскими или
буддийскими.
Система в целом вобрала в себя все основные особенности китайской духовной
культуры, и это тоже сближает ее с индуизмом. Однако специфика основных черт
системы сильно отлична от того же индуизма и характерна только для Китая. Так,
например, незначительная роль мистики и метафизики в религии и философии Китая
обусловила то, что в китайской традиции не было существенной грани между богом,
героем и обычным человеком, особенно после его смерти. Любой покойник мог быть
обожествлен, стать божеством или героем, патроном или бессмертным. В то же
время бодисатва или божество рано или поздно «приземлялись», обретая обычную
земную биографию, прочно привязывавшую их к фиксированному месту и времени
появления на свет в земной жизни. Конечно, смерть была сама по себе серьезной
гранью между миром живых и миром божеств или духов. Но существенно то, что
здесь ничто не зависело от самого человека, от каких-либо его личных усилий.
Человек мог всю жизнь стремиться обрести бессмертие и не добиться успеха;
другой мог и не думать о нем, но после смерти оказаться обожествленным. Словом,
не столько личные усилия религиозно активного индивида, сколько стечение
независимых от него объективных обстоятельств определяли статус его после
смерти. Отсюда и еще одна важная особенность: привычка относиться к
божественным силам не как к чему-то сверхъестественному, а как к своим близким,
обязанным выполнять долг по отношению к живущим, действовать по принципу «я –
тебе, ты – мне».
Этот принцип из
|
|
