и легендами, а эти легенды поддерживали 
в народе культ мудрых и добродетельных, справедливых и заботливых конфуцианских 
ученых-чиновников.

Культ этот всегда был очень заметен в Китае. Не аристократ или священник, не 
дворянин-рыцарь или офицер-дуэлянт, а именно ученый-чиновник, грамотей-начетчик 
всегда был социальным идеалом в старом Китае. Вся направленность социальных 
устремлений, весь импульс жизни, все личные желания каждого честолюбивого 
китайца концентрировались на этом: в многочисленных новеллах и романах, драмах 
и стихах основная сюжетная линия почти всегда так или иначе была связана с 
темой бедного студента, который благодаря терпению, труду, стараниям и 
способностям преодолел все препятствия, успешно сдал экзамены, получил 
должность и оказался на вершине почета, славы и богатства. При этом речь шла не 
просто о грамотности, образованности и причастности к власти. Мудрость шэньши 
опиралась в конечном счете на священные конфуцианские каноны, которые в своей 
сумме считались сокровищницей обожествленных истин. Каждый причастный к этим 
истинам даже внешне, по формальным признакам, резко отличался от простого 
народа.




Культ формы в 
конфуцианстве

Понятие «китайские церемонии» затрагивает жизнь и быт каждого китайца – ровно 
настолько, насколько каждый китаец в старом Китае был причастен к конфуцианству.
 В этом смысле церемониальные нормы можно было бы сопоставить с религиозными: 
подобно тому, как в рамках иных религий все детали ритуала обычно бывали 
известны лишь посвященным из числа духовенства, знание всего комплекса 
церемоний было привилегией ученых-чиновников и шэньши.

Среди этого образованного слоя тщательное соблюдение всех церемоний и деталей 
этикета, регламента в поступках, движениях, одежде, украшениях, выезде и т.п. 
не только было естественным и обязательным отличительным признаком, но и 
считалось условием престижа, критерием образованности. Подчеркнутым соблюдением 
всех условностей и формальностей шэньши стремились как бы лишний раз обозначить 
ту границу, которая отделяла их от неграмотной массы китайцев, знакомых с 
церемониалом лишь в самых общих чертах. Шэньши и чиновники особенно долго и 
тщательно соблюдали траур по умершим предкам (на время траура по родителям 
чиновник на два с лишним года уходил в отставку с сохранением жалованья и права 
возвратиться на должность после траура). Они считали делом своей чести устроить 
пышные похороны, стоившие иногда целого состояния, – всего этого требовал их 
статус, престиж, претензия формально отличаться от простого китайца, для 
которого вся церемония ограничивалась упрощенными обрядами.

Культ формы породил в среде конфуцианских шэньши странное переплетение чувства 
сильного самоуважения с показным самоуничижением. Нормы поведения предполагали 
уничижительный тон обеих сторон по отношению к себе («Я, ничтожный, осмеливаюсь 
побеспокоить…», «Как Ваша драгоценная фамилия?», «Ваш недостойный слуга 
надеется…» и т.п.). Однако такая форма общения не означала, что собеседники – 
даже если их поза, поклоны, жесты, мимика соответствовали самоуничижительному 
тону – действительно считают себя ничтожными. Напротив, у всех них, как правило,
 было обостренное чувство собственного достоинства, а самой страшной? 
непереносимой обидой, катастрофой для любого из них была «потеря лица» – 
публичное унижение, обличение, обвинение в чем-то недостойном, не 
соответствующем его чину, положению, образованию, воспитанию. Публичное 
обвинение, например, во взяточничестве, мошенничестве на экзаменах и т.п. было 
для чиновника или шэньши, независимо от полагавшегося за это наказания, 
моральной смертью.

Форма в конфуцианском Китае была эквивалентом религиозного ритуала, например 
молитвы в христианстве и исламе, аскезы или медитации в индуизме и буддизме. 
Более того, ни в одной из развитых религиозных систем, даже в исламе с его 
обязательной ежедневной пятикратной молитвой, жизнь людей не окутывалась такой 
густой паутиной обязательных церемоний. И дело даже не только в том, что 
регламент сковывал возможности человека– воспитание помогало приспособиться, 
человек привыкал и исполнял церемониал автоматически, не задумываясь. Дело в 
ином: чем плотнее была сеть обязательного церемониала, тем более приближался 
человек к состоянию автомата. Ни свободного волеизъявления, ни смелости и 
непосредственности в чувствах, ни стремления к гражданским правам –все это 
замещалось, вытеснялось жесткой тенденцией к конформизму, к полному и 
автоматическому соблюдению детально разработанной и веками апробированной формы.
 И только нарушение отрегулированной жизни, кризисы временами заставляли страну 
и