нежизнеспособной; легизм потерпел 
поражение. Но для сохранения уже сложившейся имперской.структуры, для 
процветания ее господствующих верхов, осуществлявших свою власть с помощью 
мощного административно-бюрократического аппарата, созданного стараниями 
легистов, необходима была доктрина, которая сумела бы придать всей этой системе 
благопристойный и респектабельный облик. Такой доктриной оказалось 
конфуцианство.

Синтез конфуцианства и легизма оказался не столь уж сложным делом. Во-первых, 
несмотря на многие различия, легизм и конфуцианство имели немало общего: 
сторонники обеих доктрин мыслили рационалистически, для тех и других государь 
был высшей инстанцией, министры и чиновники – его основными помощниками в 
управлении*, а народ – невежественной массой, которой следовало руководить 
должным образом для ее же блага. Во-вторых, синтез этот был необходим: 
введенные легизмом методы и институты (централизация администрации и фиска, суд,
 аппарат власти и т.п.), без которых нельзя было управлять империей, в 
интересах той же империи следовало сочетать с уважением к традициям и 
патриархально-клановым связям. Это и было сделано, причем наибольший вклад в 
осуществление синтеза внес ханьский император У-ди, министр-реформатор которого 
Дун Чжун-шу сильно видоизменил характер первоначального конфуцианства и 
превратил его в официальную государственную идеологию.




Трансформация 
конфуцианства

Превращение конфуцианства в официальную идеологию явилось поворотным пунктом 
как в истории этого учения, так и в истории Китая. Придя на службу, став 
чиновниками, взяв в свои руки управление страной с ее сложившейся социальной 
структурой и мощным централизованным бюрократическим аппаратом, конфуцианские 
ученые стали по-иному относиться к собственной доктрине. В центре их внимания 
оказались теперь интересы сохранения и упрочения той системы, с которой они 
себя идентифицировали и которую считали реализацией заветов Конфуция. Это 
означало, что на передний план в трансформированном в Хань конфуцианстве должны 
были выйти те положения учения и в таких формах, какие способствовали бы 
сохранению и неизменности принятых и признанных всеми порядков.

Если раннее конфуцианство, призывая учиться у древних, предполагало за каждым 
право самому размышлять, то теперь входила в силу доктрина абсолютной святости 
и непреложности древних канонов и мудрецов, каждого их слова. Чтобы служить 
задачам стабилизации государства, обеспечения надежности и безукоризненного 
функционирования его чиновничье-бюрократического аппарата, конфуцианство 
неминуемо должно было стать системой жестких канонов, каждый элемент которой 
строго определен, принят к сведению и неукоснительному исполнению. Добиться 
этого было тем более несложно, что за долгие века своего существования 
конфуцианские сочинения уже достаточно обросли толкованиями и комментариями, 
получившими силу традиции и авторитет давности. Став у руля правления страной, 
конфуцианство еще более решительно повернулось назад, лицом к прошлому. Не в 
будущем, неведомые дали которого едва ли могут предвещать что-либо достойное 
внимания, а в древности, в прошлом, был золотой век – именно он должен всегда 
служить образцом. Древние мудрецы все знали и умели, все постигли и решили, 
установили и завещали потомкам. Превзойти их невозможно и не следует пытаться, 
даже попытка такого рода – это кощунство, могущее привести к печальным 
последствиям.

Конфуцианство сумело занять ведущие позиции в китайском обществе, приобрести 
структурную прочность и идеологически обосновать свой крайний консерватизм, 
нашедший наивысшее выражение в культе неизменной формы. Соблюсти форму, во что 
бы то ни стало сохранить вид, не потерять лицо – все это стало теперь играть 
особо важную роль, ибо рассматривалось как гарантия стабильности.

Превращение конфуцианства в жесткую консервативную схему, имевшую заранее 
готовый и строго фиксированный ответ-рецепт для любого случая, оказалось очень 
удобным для организации управления огромной империей. Патерналистская оболочка 
умело камуфлировала жесткую руку чиновничье-бюрократического государства с его 
хорошо налаженной системой государственного контроля над обществом. Правителей 
империи реформированное конфуцианство вполне устраивало, но оно накладывало на 
них и определенные обязательства перед конфуцианской доктриной – обязательства, 
имевшие характер гарантии лояльности.

Опираясь на древние представления о Небе и высшей небесной благодати дэ, 
конфуцианство выработало постулат, согласно которому правитель получал 
божественный мандат (мин) на право управления страной лишь постольку, поскольку 
он был добродетельным – в конфуцианском смысле этого слова. Отступая от 
принятых норм (выражением чего были произвол власти, экономический упадок, 
социальный кризис, волнения и т.п.), правитель терял дэ и право на мандат. 
Более того, Мэн-цзы сформулировал даже тезис о праве народа на восстание против 
недобродетельного правителя и о насильственной смене мандата (гэ-мин – этим 
термином и ныне в Китае обозначается понятие «революция»), и этот тезис всегда 
служил суровым предостережением императорам, которые пытались отклоняться от 
конфуцианской нормы. На ст