аллегории речений было как бы проникновением в тайны, которое связывало 
верующих между собой и отделяло их от мира язычников, непосвященных в эти тайны.
 Однако естественным следствием многозначности этих образов было существование 
множества их толкований, которые часто противоречили друг другу. Христианство 
не только по существу, но и по способам выражения не могло быть единым учением, 
если только не запретить, как это и сделала в свое время ортодоксальная церковь,
 сами толкования.
      Как уже говорилось, некоторые оксиринхские логии частично совпадают с 
каноническими текстами. Например: «Говорит Иисус. Город, построенный на вершине 
горы и укрепленный, не может ни упасть, ни быть сокрытым». В этом логии речь 
идет о христианском учении, которое должно быть увидено всеми и которое нельзя 
уничтожить. В Евангелии от Матфея это речение дано в сокращенном виде: «Не 
может укрыться город, стоящий на верху горы» (5:14). Такое сокращение можно 
объяснить образным строем логия. Вероятно, он получил распространение до 
первого иудейского восстания, во всяком случае до взятия Иерусалима римлянами. 
После разгрома последнего образ укрепленного города, который не может быть 
разрушен, должен был вызывать негативные ассоциации с недавними событиями и не 
оказывал уже желаемого воздействия. У создателей евангелий, включенных в Новый 
завет, для сокращения этого речения могли быть и соображения социального 
порядка. По Матфею, Иисус сравнивает с городом, стоящим на верху горы, своих 
учеников. Сравнение же с городом укрепленным звучало, возможно, слишком 
воинственно, оно больше соответствовало духу Апокалипсиса Иоанна, чем духу 
новозаветных евангелий.
      Споры о царстве божием на земле, о сущности страшного суда, которые шли 
между христианами на протяжении I-II вв., нашли свое отражение в логии о 
воскрешении мертвых, который также представлен в Новом завете в более кратком 
варианте: «…все, что не находится перед взором твоим и что сокрыто от тебя, 
будет открыто, ибо нет ничего сокрытого, что не стало бы явным, и погребенного, 
что не было бы воскрешено». В Евангелии от Матфея (10:26) отсутствуют слова о 
воскрешении погребенного. Образ воскресения из мертвых во время страшного суда 
– это все тот же круг представлений, связанных с концом света и установлением 
царства божия на земле. Но против догмата о воскресении во плоти выступали 
многие христианские группы: и те, которым остатки античного рационального 
подхода не позволяли поверить в него, и те, которые видели в новом учении 
прежде всего путь к духовному спасению. Чем меньше надежд оставалось на скорое 
второе пришествие, тем больше возражений вызывало учение о воскрешении мертвых. 
Эти споры нашли свое отражение и в произведениях христианских писателей II в. 
Ириней в своем сочинении «Против ересей» большой раздел посвятил 
«доказательству» воскресения тела. Церковь в конце концов признала этот догмат. 
Но в период создания новозаветных евангелий споры были еще в разгаре; в 
Евангелии от Матфея, где «царство божие» заменялось на «царствие небесное», 
конец логия был закономерно опущен.
      Известная фраза о том, что пророк не бывает признан в своем отечестве, 
приведенная во всех четырех евангелиях Нового завета, в оксиринхском папирусе 
также дана в более развернутом варианте: «Не бывает принят пророк в своем 
отечестве, да и врач не лечит знающих его». Конца фразы о враче в Новом завете 
нет. С этим логием по смыслу перекликается неканоническое речение, упомянутое у 
христианских писателей: «Те, кто со мной, не понимают меня». В новозаветных 
сказаниях также проскальзывает сетование на непонимание слов и поучений Иисуса 
его близкими и учениками, но христианская традиция, возвеличившая апостолов, 
смягчала противопоставление Иисуса его ученикам. Фраза о пророке, не признанном 
в своем отечестве, в процессе развития христианства стала восприниматься как 
одно из оснований разрыва с иудаизмом: иудеи не признали Христа. Такому 
пониманию этой фразы не соответствовал образ врача, не лечащего знающих его. В 
логии же этот образ несет двойную нагрузку: это и божество, исцеляющее 
человеческие души, и в то же время конкретный пророк Иисус, основная 
деятельность которого заключалась в исцелении «бесноватых», т. е. нервнобольных.
 В Евангелии от Марка слова о пророке как раз и приводятся в рассказе о том, 
что Иисус не мог у себя в отечестве совершить никакого чуда, только немногих 
больных исцелил (6:4-5). С развитием представлений об Иисусе как о сыне божием, 
всемогущем и всезнающем, с усилением элементов чудесного в рассказах о нем 
образ врача, лечащего не всех и не все болезни, перестал соответствовать этим 
представлениям. В евангелиях от Матфея и от Луки Иисус не «не смог», а не 
пожелал совершить многие чудеса, в Евангелии же от Иоанна фраза о пророке, не 
признанном в своем отечестве, приведена в отрыве от контекста. После этой фразы 
говорится о чуде в Кане Галилейской, где Иисус превратил воду в вино (4:44-46).
      Мы не можем утверждать, что речения оксиринхских папирусов представляют 
собой наиболее раннюю их версию, созданную устной традицией. Они 
воспроизводились по памяти и видоизменялись в соответствии с воззрениями тех 
христианских общин, в которых делались записи. Эти речения свидетельствуют о 
постоянном развитии христианской традиции – устной и письменной, об ее 
неустойчивости, об отсутствии ко времени создания основных «священных» книг 
твердо установленных компонентов христианского учения, даже таких важных, как 
слова, вложенные в уста Иисуса. Многие из неканонических речений представляются 
весьма ранними, имевшими хождение в среде первых христиан до оформления 
новозаветных евангелий и евангелий иудеохристианских групп.
      Отдельные поучения, даже сведенные в сборник, не дают, однако, 
представления о содержании конкретных направлений в христианстве. В становлении 
нового учения наиболее важную роль сыграли евангелия – рассказы о деяниях 
Иисуса, его жизни и смерти (евангелия новозаветного типа) или связанные