органической красоте, так абстрактный импульс находит красоту в неограниченном, 
то есть в отрицании всякой жизни, в кристаллизованных формах, — одним словом, 
всюду, где царят строгие абстрактные законы». Эмпатия (Einfuhlung) есть 
страстный порыв, направленный в сторону объекта с тем, чтобы его приобщить себе,
 пронизав его эмоциональными ценностями; абстракция же, напротив, лишает объект 
всего, что напоминает о жизни, и постигает его чисто интеллектуально, 
кристаллизованной мыслью, застывшей в суровых формулах закона — всеобщего, 
типического и т. п. Известно, что Бергсон также пользуется понятием 
кристаллизации, отвердения и т. д. для того, чтобы иллюстрировать сущность 
интеллектуальной абстракции.
   «Абстракция» Воррингера выражает в общем тот психический процесс, на который 
я уже указывал как на последствие интроверсии, а именно возведение интеллекта 
на престол на место внешней обесцененной реальности. Эмпатия (Einfuhlung) же 
отвечает вполне понятию экстраверсии, как то показал нам Теодор Липпс. Он 
говорит: «То, что я симпатически, через чувство, провижу в объекте, это в общих 
чертах не что иное, как сама жизнь. А жизнь есть сила, внутренняя работа, 
усилие, исполнение. Одним словом: жить — значит действовать; а действовать — 
значит производить внутренний опыт над силой, которую мы расходуем, опыт над 
активностью; активность же эта существенно волевая». «Эстетическое наслаждение, 
— говорит Воррингер, — это объективированное самонаслаждение, проецированное в 
объект», — формула, совершенно согласующаяся с нашим понятием экстраверсии. В 
такой эстетической концепции нет ничего «позитивистского» в том смысле, как его 
понимает Джемс; она целиком по вкусу идеолога, для которого психологическая 
реальность единственно интересна и достойна внимания. В таком смысле Воррингер 
продолжает; он говорит, что существенным является не оттенок чувства, а, скорее,
 само чувство как таковое, то есть внутреннее движение, интимная психическая 
жизнь, выявление активности, свойственной данному субъекту. В другом месте он 
говорит: «Ценность линии, формы заключается в наших глазах в ценности 
биологической, которую эта линия или форма имеет для нас; красота их не что 
иное, как наше собственное чувство жизни, которое мы неясно проецируем в них». 
Эта точка зрения вполне отвечает моему собственному пониманию теории либидо; я 
стараюсь при этом держаться середины между двумя психологическими 
противоположностями: интроверсией и экстраверсией.
   Полюсом, противоположным эмпатии (Einfuhlung), является абстракция. 
Абстрактный импульс понимается Воррингером «как результат глубокого смятения 
человеческого духа перед лицом внешнего мира и с точки зрения религиозной 
соответствует трансцендентальному представлению человека о действительности». 
Легко узнать в этом определении основную тенденцию интроверсии. Типу 
интровертному мир не представляется ни красивым, ни желанным; напротив, мир его 
беспокоит и даже страшит; субъект ставит себя по отношению к внешнему миру в 
положение самообороны, замыкается внутри себя и там укрепляется, изобретая 
способные, стройные геометрические фигуры, ясные до мельчайших деталей и 
обеспечивающие ему господство над окружающим миром благодаря их примитивному 
магическому значению.
   «Потребность абстракции лежит в основе всякого искусства», — говорит дальше 
Воррингер. Этими словами выражается важный принцип, находящий свое не менее 
важное подтверждение в том, что больные шизофренией не только в своих мыслях, 
но и в своих рисунках воспроизводят формы и фигуры, чрезвычайно аналогичные тем,
 которые мы находим в произведениях примитивного человека.
   4. Справедливость требует упомянуть здесь о попытке Шиллера формулировать 
тот же контраст, что он называет наивным типом и типом сентиментальным. 
Сентиментальный ищет природу, тогда как наивный и есть сама природа. Шиллер 
прекрасно понимает, что эти два типа являются следствием преобладания 
какого-либо из психологических состояний, встречающихся у одного и того же 
индивида. «Не только у одного и того же поэта», — говорит Шиллер, но даже в 
одном и том же его произведении эти два рода психики часто сосуществуют. 
«Наивный поэт, — говорит далее Шиллер, — следует лишь природе и своим ощущениям 
во всей их простоте, и все его усилие ограничивается подражанием и 
воспроизведением действительности». Совершенным примером наивного поэта для 
Шиллера является Гомер. «Сентиментальный поэт, напротив, размышляет над 
впечатлением, которое он получает от объектов... Объект здесь связан с идеей, и 
на этом их соотношении основана вся мощь поэтического произведения». Эти цитаты 
показывают нам, каковы типы, которые имеет в виду Шиллер, и каково их 
совпадение с типами, интересующими нас.
   5. Мы находим еще и другой, подходящий пример в противоположении, 
установленном Ницше между аполлоническим началом и началом дионисийским. 
Сравнение, которым пользуется Ницше для иллюстрации этих контрастов, весьма 
поучительно: он сравнивает их с мечтой и опьянением. Во время мечтаний индивид 
остается в самых глубинах своей души; в опьянении, наоборот, он вполне 
забывается и, освобожденный от себя самого, окунается во множественность 
объективного мира. Для характеристики Аполлона Ницше цитирует Шопенгауэра /86/: 
«Подобно тому как на бурном море, то выбрасывающем, то поглощающем горы 
пенистых волн, моряк спокойно остается на своем посту, доверяясь своей хрупкой 
ладье, так и человеческая особь посреди мира страданий остается невозмутимой и 
ясной, с доверием опираясь на принцип индивидуации». «Да, — продолжает Ницше, — 
можно сказать, что непоколебимая вера в этот принцип и спокойная уверенность 
того, кто им проникнут, нашли в Аполлоне наивысшее свое выражение; и можно даже 
признать в Аполлоне наиболее прекрасное, божественное олицетворение принципа 
индивидуации».
   Следовательно, аполлонизм, как его понимает Ницше, является устремлением