в человеческих психиках — признаюсь, что я не вижу оснований, почему это было 
бы невозможно, — то научный теоретик увидит себя поставленным перед неприятной 
дилеммой: или допустить несколько параллельно существующих и друг другу 
противоречащих теорий для объяснения одного и того же процесса, или же сделать 
с самого начала безнадежную попытку основания секты, притязающей на обладание 
единственно верным методом и единственно истинной теорией. Первая возможность 
не только наталкивается на упомянутую выше чрезвычайную трудность раздвоенной и 
внутренне противоположной умственной операции, но и грешит против одного из 
первых основоположений интеллектуальной морали: principia explicandi non sunt 
multiplicanda — praeter necessitatem (не следует умножать сущности без 
необходимости). Однако необходимость множества объяснений решительно имеется 
налицо в сфере психологической теории, ибо в отличие от какой-нибудь 
естественно-научной теории в психологии объект имеет ту же самую природу, как и 
субъект: один психологический процесс должен объяснять другой. Это опасное 
затруднение давно уже заставляло мыслящие умы обращаться к замечательным 
уловкам: допускали, например, существование «объективного духа», стоящего по ту 
сторону психологии и потому способного объективно мыслить подвластную ему 
психику, или же, подобно этому, допускали, что интеллект есть такая способность,
 которая может поставить себя вне себя самого и все-таки мыслить себя. Такими и 
подобными уловками пытались создать вне земли ту архимедову точку опоры, с 
помощью которой интеллект мог бы сдвинуть с места самого себя. Я понимаю 
потребность в удобстве, глубоко заложенную в человеке, но я не понимаю, почему 
истина должна склониться перед этой потребностью. Я понимаю также, что 
эстетически было бы гораздо удовлетворительнее, если бы можно было, минуя 
парадоксальность взаимно противоречащих объяснений, свести психический процесс 
к какой-нибудь, возможно более простой, инстинктивной основе и успокоиться на 
этом или же приписать психическому процессу какую-нибудь метафизическую цель 
спасения и успокоиться на этой надежде.
   Но что бы мы ни стремились исследовать с помощью нашего интеллекта, все 
приведет в конце концов к парадоксальности и относительности, если только это 
исследование будет честным трудом, а не petitio principii (ошибка в 
доказательстве), служащая лишь простому удобству. Что интеллектуальное познание 
психического процесса неизбежно должно повести к парадоксу и относительности — 
это достоверно уже потому, что интеллект есть лишь одна из различных 
психических функций, данная от природы человеку для построения его объектных 
образов. Пусть никто не делает вид, будто он понимает мир из одного интеллекта: 
это понимание осуществляется настолько же и при помощи чувства. Поэтому 
суждение интеллекта составляет в лучшем случае лишь половину истины и должно, 
если только оно честно, дойти до признания своей неудовлетворительности .
   Отрицать существование типов бесполезно ввиду их фактического существования. 
Поэтому ввиду их существования каждая теория психических процессов должна 
примириться с тем, чтобы и ее, в свою очередь, считали психическим процессом, и 
притом в качестве выражения одного из существующих и имеющих право на 
существование типов человеческой психологии. И только в результате этих 
типических изображений получаются те материалы, сопоставление которых делает 
возможным высший синтез.
Приложения. Четыре работы о психологической типологии.
1. К вопросу об изучении психологических типов.
   Доклад [Доклад, прочитанный на Психоаналитическом конгрессе в Мюнхене в 
сентябре 1913 года (на котором Юнг и Фрейд встретились в последний раз). 
Впервые на немецком был опубликован в 1960 году в Собрании сочинений К. Г. Юнга 
/23- 6. Appendix, pp.541 ff/. В 1913 году появился французский перевод, 
исправленный Юнгом, с которого Софией Лорие и был сделан русский перевод, 
опубликованный в 3-м томе /1- С.139-149/. Для настоящего издания в текст 
внесены необходимые исправления и он разбит на параграфы. — прим. ред.], 
прочитанный на Психоаналитическом конгрессе в Мюнхене (7 — 8 сентября 1913 г.)
   Хорошо известно, что истерия и шизофрения (dementia ргаесох) [В то время 
когда Юнг работая над данной темой, термин «шизофрения» еще не был внедрен в 
психиатрическую и психологическую теорию и практику. Врачи и психиатры 
пользовались термином dementia praecox (раннее слабоумие). — прим. ред.] — если 
иметь в виду общую картину этих болезней — представляют собою резкий контраст, 
главным образом вследствие различного отношения больных к внешнему миру. 
Чувства, которые внешний мир вызывает в субъектах, страдающих истерией, 
превышают по своей интенсивности нормальный уровень, тогда как у больных, 
страдающих шизофренией, эти чувства не достигают даже нормального уровня. 
Преувеличенная эмоциональность у одних и крайняя апатия у других — вот общая 
картина, которая рисуется нам при сравнении этих двух болезней. В личных 
отношениях это различие сказывается в том, что обыкновенно, за немногими 
исключениями, мы поддерживаем душевную связь с нашими истеричными больными, 
чего не бывает с больными шизофренией. Противоположность этих двух 
патологических типов равным образом бросается в глаза и во всей остальной их 
симптоматологии. С точки зрения интеллектуальной плоды истерического 
воображения в каждом отдельном случае можно вполне естественно, по-человечески, 
объяснить всеми предшествовавшими данными, всей личной историей жизни больного. 
Напротив, измышления больных шизофренией гораздо более похожи на сновидения, 
чем на психическую жизнь в состоянии нормального бодрствования; кроме того, эти 
их измышления носят бесспорно архаический отпечаток: мифическое творчество 
примитивного воображения отражается в них гораздо больше, чем личные 
воспоминания больного. С точки зрения физической можно сказать, что при 
шизофрении мы не встречаем тех симптомов, которыми так богата истерия,